Штраух Энгельберт Мадисович

22 января 1896 - 21 апреля 1938

Энгельберт Мадисович Штраух
1896 — 1938

Последняя папироса

В камере было сыро и темно, пахло кислой известкой и сырой землей, пробивавшейся сквозь щели бетонного пола. Он сидел на топчане, зажав в пальцах окурок дешевой папиросы, — последней, которую разрешили перед допросом. Огонек теплился, освещая его скулы, глубокие морщины у рта и необыкновенно спокойные глаза. Где-то за стеной гремели засовы, стучали сапоги, но здесь, в этом мгновении, была тишина. Только дым, поднимаясь к низкому потолку, растворялся в темноте, как растворялась сама жизнь — медленно, беззвучно, но неумолимо.

Парень из Риги, у которого не было детства

Он родился в Риге, в семье латышского рабочего, и, кажется, даже не успел наиграться в солдатиков. Мир ворвался в его жизнь не игрушечным грохотом, а настоящим — свистом пуль, запахом пороха и хлеба, которого вечно не хватало. Уже в шестнадцать лет, в 1912-м, он вступил в партию большевиков. Не из романтики, не из книжного героизма — из ярости, из понимания, что мир устроен несправедливо и что эту несправедливость можно исправить только голыми руками и железной волей. Так мальчишка из латышской семьи стал профессиональным революционером.

Дорога, пропахшая хлебом и бензином

Когда грянула Февральская революция, а затем и Октябрь, Штраух не брал штурмом Зимний, не командовал полками. У него была другая война — война за продовольствие. Голодная, тупая, ежедневная битва, где главным врагом был не белый генерал, а пустой склад и замерзший путь. Он занимался снабжением: под пулями, в нечеловеческой суете, в вечном цейтноте. Он знал, что революция держится не только на лозунгах, но и на пудовой муке, на теплой шинели, на вовремя поданном паровозе. В эти годы он научился ценить каждую минуту и каждую крошку хлеба.

Время больших решений

В 1927 году его избрали в Центральную Контрольную Комиссию — тот самый орган, который следил за чистотой партийных рядов. Он стал членом ВКП(б), человеком, которому доверяли судьбы. Но в этой работе не было блеска трибун. Были тысячи бумаг, заседаний, докладов. Он проверял, требовал, наказывал и прощал. Он верил, что строит справедливый мир, и эта вера была его броней. А когда началась борьба за Советскую власть в Эстонии, он снова оказался в гуще — уже не как снабженец, а как политический боец, как тот, кто помнит каждый шаг революции.

Человек, который не сломался

Те, кто знал его, вспоминали: Штраух был жестоко спокоен. Никогда не повышал голоса, не суетился, не оправдывался. В нем чувствовалась порода — не дворянская, а рабочая, выкованная в заводских цехах и партийных чистках. Он не носил орденов и не любил длинных речей. Говорил коротко, рублено, по-делу. И, наверное, именно эта внутренняя тишина помогла ему в последний год, когда за ним пришли. Он не просил, не писал покаянных писем. Он молчал. Потому что предать свое прошлое — означало предать всех, кто остался в той, голодной и окровавленной, но честной молодости.

Тень на стене

Его расстреляли 21 апреля 1938 года. Он попал в списки «врагов народа», как тысячи тех, кто начинал революцию вместе с Лениным. Тело сгинуло в общей яме, память стерли из учебников. Но осталось что-то другое — непостижимое. Осталась та самая картина: человек в сырой камере, с папиросой, с горящими спокойными глазами. Он не дожил до реабилитации, до посмертных почестей, до того, чтобы его имя вернули в историю. Но он успел главное — умереть достойно. А это, в эпоху предательства и лжи, стоит дороже всех званий.

Память о нем не требует громких слов. Она — в том морозном воздухе, которым он дышал, стоя на заводском дворе в 1917-м.
Спасибо тебе, Энгельберт, за то, что в самую темную ночь ты не переставал верить в свет.