Штегман Игорь Павлович

3 марта 1932 - 15 октября 2013

Игорь Павлович Штегман
1932 — 2013

Оркестровая тишина

В Большом зале консерватории, когда оркестр замирает перед началом, взгляд невольно цепляется за его руки. Руки дирижёра, который не просто управляет музыкой, а дышит ею. Казалось бы, что такое пауза? Пауза — это тишина. Но когда Штегман поднимал палочку, тишина становилась напряжённой, как тетива, и в ней уже звучала первая нота. Он не взмахивал, а скорее указывал путь звуку, словно тот сам должен был найти дорогу к слушателю.

Детство с резонансом

Родился он в Москве, в доме, где стены помнили ещё дореволюционные квартеты. Первые звуки, которые он услышал, были не игрушечными — это был звук кларнета, извлечённый отцом. Но если отец играл для души, то маленький Игорь смотрел на инструмент как на загадку. Ему было шесть, когда он впервые попробовал извлечь звук — получился хриплый, неуклюжий всхлип. Он обиделся на инструмент, но не бросил. Вместо этого он начал слушать, как ветер гудит в печной трубе, как дождь стучит по стеклу — он искал ритм в самом обыденном.

Путь от кларнета к дирижёрской палочке

Поступление в Центральную музыкальную школу было не просто шагом, а прыжком. Он учился у легендарных педагогов, но главным его учителем стала сама оркестровая яма. Когда он играл в Государственном симфоническом оркестре СССР, его смычок (вернее, трость кларнета) словно сливался с дыханием дирижёра. Но однажды, во время репетиции, он понял: ему тесно внутри партитуры. Он хотел быть не голосом, а тем, кто собирает голоса вместе. Переход за дирижёрский пульт стал неизбежностью.

Главное дело: дирижировать, а не командовать

Должность профессора Московской консерватории могла бы сделать его кабинетным учёным, но Штегман оставался человеком сцены. Его класс на Никитской всегда был полон. Студенты запоминали не столько его слова, сколько его взгляд — чуть прищуренный, оценивающий, но полный доверия. Он не терпел фальши ни в нотах, ни в отношениях.

Однажды на репетиции оркестр играл увертюру к опере Глинки. Скрипки запаздывали на долю секунды. Другой дирижёр начал бы кричать. Штегман остановил оркестр, сделал паузу и сказал: "Слышите? Вы опаздываете не за музыкой, а за своим собственным сердцем. Дайте ему биться в такт". Оркестр засмеялся, но заиграл идеально. Он умел смеяться над ошибками так, что они исчезали сами собой.

Личность: строгий романтик

Вне сцены он был тихим, почти незаметным. Любил чай с бергамотом и долгие прогулки по Патриаршим прудам. Никогда не повышал голоса на студентов, но его тихий упрёк был страшнее любого крика. Говорил он всегда с лёгкой усмешкой, словно знал какую-то тайну, недоступную непосвящённым. Его кабинет был завален партитурами, но порядок в них был абсолютный — каждая нота знала своё место.

Наследие: звук, оставшийся в воздухе

Он ушёл в 2013 году, но его атмосфера осталась. В классах консерватории до сих пор чувствуется его присутствие — особенно когда студент замирает перед сложным пассажем. Тогда кажется, что из-за спины слышится его тихое: "Дыши. Музыка — это дыхание".

Мы помним не его звания, а ту самую паузу перед громом аплодисментов, когда он поднимал руки и в зале воцарялась абсолютная, живая тишина.
Спасибо за то, что научил нас слышать тишину.