16 мая 1894 - 14 ноября 1967
Василий Васильевич Шкваркин
1894 — 1967
**Смех сквозь сумерки эпохи**Его пьесы были тем самым глотком воздуха, который позволял перевести дух в густой, наэлектризованной атмосфере тридцатых. Не высокое искусство для избранных, а живая, узнаваемая, чуть карнавальная жизнь, выхваченная из коммунального быта и поставленная на подмостки. Зритель смеялся до слёз, узнавая в персонажах себя и соседей, и в этом смехе была не только разрядка, но и странное, почти терапевтическое примирение с абсурдом окружающего. Он работал в жанре, который тогда называли «советской комедией», но его истинным материалом была вечная человеческая комедия, лишь одетая в пиджаки и телогрейки нового времени.
**Московские дворики и минные поля**Родился он в Москве, в семье железнодорожного служащего, и эта городская, мещанская, дворовая Москва навсегда осталась его вселенной. Учился в реальном училище, потом — в Московском университете, но не на филолога, а на юриста. Юридическая карьера не задалась, зато взгляд, отточенный на изучении параграфов, пригодился для анализа человеческих отношений. Участвовал в Первой мировой, потом — в Гражданской войне. Вернулся с фронтов не с героическим пафосом, а с острым чувством хрупкости обыденного и иронией к любой риторике. Начинал с фельетонов и маленьких пьесок, осторожно прощупывая почву. Это было минное поле: один неверный шаг — и обвинение в «мещанстве» или «клевете на советскую действительность» могло стоить всего.
**От фельетона к «авантюрной комедии»**Путь к славе начался не в кабинете, а в редакциях газет и в театральных кулуарах, где пахло гримом и дешёвым табаком. Его ранние водевили и комедии — «Вредный элемент», «Чужой ребёнок» — были пробой пера, но уже в них чувствовался фирменный «шкваркинский» почерк: стремительная интрига, диалоги, словно подслушанные у раскрытого окна, и лёгкий, незлобивый фарс. Он не бичевал пороки, а подсмеивался над человеческими слабостями, что в эпоху жёсткой социальной сатиры было смелым и даже рискованным выбором. Он искал свою нишу — и нашёл её в жанре, который позже назовут «комедией положений» или даже «советским трагифарсом».
**«Простая девушка» и всесоюзный успех**И вот он пришёл — оглушительный, всесоюзный успех. Пьеса «Чужой ребёнок» (1933) обошла едва ли не все театры страны. А затем — «Простая девушка» (1934). Её ставили повсюду, от столичных театров до провинциальных клубов. По ней сняли фильм с Любовью Орловой, и образ наивной, прямой, покоряющей всех героини Шурочки стал культурным феноменом. Это была магия: он брал самый простой, даже банальный сюжет — путаница, неузнавание, мелкая авантюра — и наполнял его такой жизненной силой и теплотой, что зритель верил безоговорочно. Его комедии были безопасным островком в бурном море идеологии, местом, где можно было просто посмеяться над забавными недоразумениями, в которые попадают обычные люди.
**Мастер улыбки, а не сатиры**В жизни он был человеком сдержанным, даже немного закрытым. На премьерах стоял в глубине ложи, наблюдая за реакцией зала, а не выходил на поклоны. Говорил тихо, без пафоса. Казалось, вся его энергия, весь его темперамент уходили в диалоги персонажей. Он не был диссидентом, но и не писал панегириков. Его лояльность системе выражалась не в восхвалении, а в молчаливом согласии изображать ту реальность, которая была дана, но делать это с любовью к маленькому человеку. Его юмор был не острым, а тёплым, не разящим, а обволакивающим. Он не судил своих героев, а позволял им выпутаться из комических ситуаций с наименьшими потерями.
**Наследие смеха в серьёзное время**После войны его звёздный час постепенно прошёл. Время требовало других героев, другого пафоса. Но пьесы его не сходили со сцены, их продолжали ставить в театрах-студиях, в народных театрах. Они стали частью театрального фольклора, классикой советского комедийного репертуара. Его имя не гремело, как имена «властителей дум», но его узнавали и уважали. Он оставил после себя не манифесты и не теории, а десятки пьес, которые работали безотказно, как хорошо смазанный механизм, даря людям то, в чём они больше всего нуждались, — беззаботный, очищающий смех.
Его смех был лекарством от уныния и страха.
Спасибо за ту простую, честную радость, которую он дарил залу, смущённо улыбаясь из темноты кулис.
