9 декабря 1929 - 17 февраля 2009
Евгений Иванович Шемякин
1929 — 2009
**Подземный мыслитель**Всю свою долгую жизнь он словно слушал землю. Не ту, что под ногами, а ту, что в глубине, под километрами навала, — холодную, напряженную, таящую в себе и несметные богатства, и смертельную опасность. Его кабинет в Институте проблем механики всегда был завален не книгами, а образцами керна — цилиндрическими столбиками породы, извлеченными из недр. Он брал их в руки, ощупывал шероховатую поверхность, будто пытаясь уловить биение пульса планеты. Это был не кабинетный теоретик, а практик, чьи формулы рождались на стыке математической строгости и суровой реальности рудников и шахт.
**Истоки в сибирской тверди**Родом он был из Иркутска, города, встающего на грани могучего Байкала и бескрайней тайги. Эта земля с детства учила уважению к масштабу и силе природы. Война оборвала отрочество, заставив рано повзрослеть. Я помню, как он редко, скупо говорил о тех годах, но в его упрямом, цепком складе ума, в невероятной работоспособности чувствовалась закалка поколения, прошедшего через лишения. Физико-технический факультет в Ленинграде стал для него не просто учебой, а обретением инструмента, с помощью которого можно было разгадывать загадки материи.
**Путь сквозь толщу пород**Его путь в науке начался там, где теория встречалась с жизнью и смертью — в проблемах горного давления. Он не просто решал уравнения; он спускался в шахты, видел, как трещит крепь, слышал зловещий скрежет сдвигающихся пластов. Эти впечатления были для него важнее любых абстрактных постулатов. Он создавал не просто модели, а язык, на котором инженеры могли разговаривать с непокорным массивом. Его работы по механике подземных сооружений, теории устойчивости — это был мост, переброшенный из тишины кабинета в грохот проходческих комбайнов.
**Механика как судьба**Главным делом, делом всей жизни, стала механика горных пород и массивов. Он был одним из тех, кто превратил эту область из набора эмпирических правил в строгую научную дисциплину. Под его руководством рождались фундаментальные теории упругости, пластичности, разрушения и фильтрации в геоматериалах. Но что особенно поражало: его математический аппарат всегда имел четкую инженерную «прошивку». Каждая выведенная формула, каждый коэффициент несли в себе ответ на практический вопрос: как безопаснее вести проходку, как рассчитать устойчивость откоса карьера, как предсказать внезапный выброс породы? Он стоял у истоков отечественной школы механики сплошных сред, воспитав целую плеяду учеников, которые разнесли его идеи по институтам и проектным бюро всей страны.
**Характер, отлитый в граните**Внешне он мог казаться суховатым, даже суровым. Голос тихий, но настолько весомый, что в переполненном зале воцарялась тишина, стоило ему начать говорить. В дискуссиях был беспощадно точен, не терпел приблизительности и пустословия. Но за этой внешней строгостью таилась редкая интеллектуальная щедрость. Он умел увидеть зерно идеи в сырой, неоформленной работе молодого исследователя и терпеливо, шаг за шагом, помогал ему это зерно взрастить. Его уважали и побаивались, но больше всего — доверяли. Его слово в сложнейших вопросах прочности подземных контуров атомных станций или хранилищ было окончательным.
**Наследие в фундаменте**Сегодня, когда бурят тоннели метро, возводят плотины высотных ГЭС, осваивают новые месторождения на шельфе и в вечной мерзлоте, незримо работает его наследие. Те расчетные методы, те критерии прочности, что лежат в основе проектов, — во многом плод его мысли. Он не создавал видимых монументов, но его труд встроен в саму ткань нашей технологической цивилизации, в те подземные пространства, где она черпает свои силы. Его школа жива, а значит, жива и его требовательная, честная мысль.
Его формулы — это стихия, облеченная в стройность чисел.
Благодарим за прочный фундамент, на котором стоит наше движение вглубь.
