Щербаков Олег Николаевич

17 октября 1925 - 19 февраля 1945

Олег Николаевич Щербаков
1925 — 1945

Взгляд из того утра

Про него редко писали в сводках. Невысокий, худощавый паренек из тех, кого в мирное время не замечают за партой. Но война — это когда даже тихие становятся громче взрыва. Я видел его за день до того, как всё случилось. Он стоял у своей тридцатьчетверки, поправлял башню, и улыбался так, будто собирался не в бой, а на свидание. Тогда я подумал: «У мальчишки глаза не того цвета для войны». Слишком светлые.

Детство, которое кончилось на вокзале

Он родился в Иркутске, где Байкал дышит холодом даже в июле. Семья переехала в Москву, когда ему было пять. Двор на Таганке, драки стенка на стенку, первый понюханный порох от петард. В школе учился средне — не отличник, не хулиган. Просто один из тех, кто никогда не лезет вперёд, но и не прячется за спины. В сорок первом ему было шестнадцать. Он прибавил себе год, когда записывался в ополчение. Его вернули — «молоко на губах не обсохло». Но он снова пришёл через год. Уже не выгнали.

Путь, где нет права на ошибку

Танковое училище в Ульяновске. Там он научился не столько стрелять, сколько слушать — мотор, лязг гусениц, скрежет металла. Командиры говорили: «Щербаков чувствует танк, как лошадь». После выпуска — младший лейтенант и 152-я отдельная танковая бригада. Его экипаж был странным — молчаливый механик, ворчливый заряжающий и сам Олег, который никогда не повышал голос. Но в бою они понимали друг друга по движению пальца. В январе сорок пятого их перебросили в Восточную Пруссию. Там земля пахла гарью и мокрым снегом.

Главное дело: минута, решившая всё

19 февраля 1945 года. Район города Мельзак (ныне Пененжно, Польша). Немцы держали высоту, откуда простреливалась вся долина. Наша пехота залегла — пулемёты косили всё живое. Щербаков получил приказ подавить огневые точки. Он повёл танк не в лоб, а через заболоченную низину, где, по расчётам, техника должна была увязнуть. Но он знал этот грунт — два дня назад проверял его в одиночку. Тридцатьчетверка прошла, как по асфальту.

Он выскочил на фланг и расстрелял два дзота. Но третий обнаружил его — прямой выстрел. Снаряд пробил башню. Экипаж успел выпрыгнуть только механик и заряжающий. Олег остался внутри — горела радиостанция, плавилась броня. Он мог выбраться. Но он видел, что пехота поднялась. Он дал очередь из пулемёта, отвлекая огонь на себя. Потом ещё одну. И ещё.

Танк взорвался через минуту. Ему было девятнадцать.

Личность, которую не забыть

Знаете, что странно? Он не любил рассказывать о войне. В письмах домой писал: «У нас тут тихо, кормят хорошо». Ни слова про грязь, кровь и то, как друзья сгорают заживо. Он носил с собой томик Есенина — с загнутыми страницами на стихах про «не жалеть, не звать, не плакать». В его взводе говорили: «Олег воюет так, будто боится опоздать на урок».

А ещё он всегда отдавал свой паёк раненым. Механик вспоминал: «Сидит, сухарь грызёт, а улыбается, будто шоколад ест».

Наследие вросшее в землю

Звание Героя Советского Союза ему присвоили посмертно, через три месяца. На месте гибели поставили обелиск — простой, без пафоса. В Иркутске есть улица его имени. Но я помню другое: когда хоронили экипаж, местные польские старухи принесли полевые цветы. Они не знали русского. Они просто видели, как мальчишка сжёг себя, чтобы их дома не сожгли немцы.

Он не дожил до Победы три месяца. Но, стоя у его могилы, я думаю: он всё равно её видел. В тот момент, когда пехота побежала вперёд, а он уже не чувствовал боли.

Он ушёл в девятнадцать, но остался в том самом мгновении, когда время замерло и пламя стало вечностью.
Спасибо тебе, Олег, за то, что научил нас: герой — это не тот, кто не боится. А тот, кто боится, но всё равно открывает люк и смотрит смерти в лицо.