Серов Валентин Александрович

7 января 1865 - 22 ноября 1911

Валентин Александрович Серов
1865 — 1911

Последний взмах кисти
Он умер от приступа стенокардии, возвращаясь с похорон. Случилось это в Москве, в начале зимы 1911 года. Ему было сорок шесть. За несколько дней до этого, в Петербурге, он стоял у могилы своего друга, князя Щербатова. Холодный ветер, сырая земля, прощальный салют — всё это стало последним сильным впечатлением для его чуткого, измотанного сердца. Он ушёл, оставив незаконченным портрет княгини Щербатовой. Кисть выпала из рук мастера, который так и не успел устать от поисков совершенства, но чьё сердце, вечно недовольное, остановилось.

В мастерской Репина и в Абрамцеве
Детство его было погружено в мир искусства с первых дней. Сын знаменитого композитора и пианистки, он рос среди нотных листов и творческих споров. После смерти отца мальчик оказался в Париже, а затем в знаменитом Абрамцеве — подмосковном имении мецената Саввы Мамонтова. Здесь, в атмосфере творческой свободы, и проявился его дар. Учителем стал Илья Репин, который не столько учил, сколько направлял взгляд юного Валентина на жизнь, на правду в красках. Уже тогда, в отрочестве, он научился видеть не просто черты лица, а характер, скрытый за ними.

Путь к «Девочке с персиками»
Его становление было стремительным и тихим. Он избегал шумной богемной жизни, предпочитая ей упорный труд. Слава пришла к нему неожиданно и рано — в двадцать два года, с картиной «Девочка с персиками». Портрет Веры Мамонтовой, написанный в той же абрамцевской столовой, стал манифестом нового русского искусства. Это был не парадный портрет, а живой, трепетный образ юности, пойманный в потоке солнечного света. Успех был оглушительным, но Серов не почивал на лаврах. Он искал дальше, каждый раз заново изобретая язык живописи.

Художник, перед которым трепетали
Главным делом его жизни стал портрет. Но какой портрет! От изысканных, напоённых светом образов детей и женщин он пришёл к беспощадной психологической точности. Перед его мольбертом трепетали вельможи и промышленники, императоры и великие князья. Он писал Николая II в простой тужурке, а фабриканта Морозова — в виде надменного франта. Его кисть обнажала суть, снимая покровы регалий и условностей. Он был не придворным живописцем, а исследователем человеческой души, и его заказчики, хоть и порою роптали, не могли не признать страшной правды его искусства.

Неукротимый искатель правды
По характеру он был сложен: сдержанный, даже суховатый в общении, но с огнём внутри. Его принципиальность вошла в легенды. Он мог отказаться от выгодного заказа, если модель была ему неинтересна, или демонстративно покинуть Императорскую Академию художеств в знак протеста против расстрела мирной демонстрации. Эта внутренняя честность, неподкупность взгляда и стала стержнем его творчества. Он служил не моде, не власти, а только своей совести и представлению о красоте, которая для него всегда была сестрой правды.

Учитель нового поколения
Его наследие — это не только галерея блистательных портретов, определивших лицо эпохи. Он стал учителем для целой плеяды художников — Кустодиева, Петрова-Водкина, Сарьяна. Он научил их не бояться цвета, смелости формы, главенству замысла над условностью. После него русская живопись уже не могла быть прежней. Он стоит у истоков русского модерна, оставаясь при этом глубоко реалистичным художником, для которого мир был бесконечно интересен во всех своих проявлениях.

Его палитра умолкла так внезапно, будто кто-то выключил свет в самой большой мастерской эпохи.
Благодарим за ту ясность взгляда, что он подарил русскому искусству и каждому из нас.