Сергеев Игорь Дмитриевич

20 апреля 1938 - 10 ноября 2006

Игорь Дмитриевич Сергеев
1938 — 2006

Человек из стали и тишины
Его появление в кабинете всегда было незаметным — не то чтобы он крался, нет, просто шаги его, привыкшего к бетонным лабиринтам шахтных пусковых установок, были необычайно мягкими. Он входил, и шумное совещание как-то само собой стихало. Не из-за страха, а из-за невольного уважения к этой сдержанной, почти монашеской сосредоточенности. Это был человек, чья жизнь прошла под землёй, в мире стратегических расчётов и холодного металла ракет, и эта тишина подземелий навсегда осталась с ним.

Формовка в огне и металле
Я помню, как он, уже в высоких чинах, мог с закрытыми глазами нарисовать схему любого узла ракетного комплекса, который проходил через его руки в далёком Запорожье, на заводе «Южмаш». Он не учился этому специально — это было знание, впитанное кожей и памятью мышц. Там, у стапелей, где рождались гигантские «Сатаны», формировался его характер: не теоретика, а инженера-практика, для которого надёжность механизма была высшей добродетелью. Эта заводская закалка, умение видеть систему в каждой детали, определили всё.

Командующий «последним аргументом»
Когда Союз рухнул, и армия погрузилась в хаос, его назначили главкомом Ракетных войск стратегического назначения. Это было время, когда другие рода войск ветшали на глазах. Но его владения — шахты, командные пункты, полки — должны были оставаться безупречными. Он этого добился. Он носился по гарнизонам, лично проверяя боевое дежурство, разговаривая с офицерами не с трибуны, а глядя в глаза. Его тихий, ровный голос в те годы был главной гарантией того, что «щит страны» не даст трещины. Он не повышал голос, но его требовательность была стальной.

Министр в эпоху перемен
Его перевод в министры обороны в 97-м многим показался неожиданным. Кабинетный ракетчик — и вдруг во главе всей военной машины, измотанной чеченской кампанией и нищетой. Он и там оставался собой. Не было громких речей или показных реформ. Была кропотливая, ежедневная работа по спасению того, что ещё можно было спасти. Он пытался вдохнуть логику и системность в хаотичный военный организм, боролся с расползавшимся воровством, отстаивал интересы армии перед лицом скудеющего бюджета. А в 99-м, когда он получил звёзду Героя, многие восприняли это не как награду, а как тяжёлый крест, признание титанических усилий в почти безнадёжной ситуации.

Взгляд, устремлённый внутрь
На приёмах он всегда стоял немного особняком. Не от высокомерия — ему было неинтересно. Его ум был занят внутренними схемами, расчётами, проблемами далёкого гарнизона. Улыбка появлялась на его лице редко и как-то внезапно, чаще в разговоре с молодыми инженерами или ветеранами-ракетчиками. Он курил трубку, и этот сладковатый дым был частью его образа — неторопливого, вдумчивого, чуждого суете. Казалось, он носил в себе тишину тех самых подземных командных пунктов.

Последний маршал
Он ушёл в отставку тихо, как и делал всё. А звание Маршала Российской Федерации, присвоенное ему, так и осталось единственным в новейшей истории. Оно стало не столько символом личной власти, сколько памятной медалью, отлитой из той эпохи — эпохи распада, отчаяния и титанических попыток удержать на плаву самый грозный и сложный механизм государства. Сегодня его имя знают в основном специалисты. Но в музеях РВСН его портрет висит в ряду легендарных главкомов — суровый, спокойный, с внимательными глазами человека, который нёс невероятную тяжесть и ни разу не дрогнул.

Его маршальская звезда до сих пор отбрасывает холодный, уверенный свет на карты генеральных штабов.
Спасибо за то, что в годы великой смуты ваша рука на пульте была твёрдой и спокойной.