Серебряков Николай Гаврилович

21 мая 1913 - 3 июля 1988

Николай Гаврилович Серебряков

1913 — 1988

Взгляд с крыла

Его описывали те, кто шёл за ним в небе. Не пилоты, а штурманы и стрелки — те, кому он доверял спину, а они ему — жизнь. Все они, каждый по-своему, утверждали одно: в бою он переставал быть просто командиром экипажа. Пока другие бомбардировщики сворачивали, Серебряков нёсся в самое пекло, и зенитки, казалось, начинали стрелять по нему лично. Соперники-истребители люфтваффе, поминавшие его позывной в своих рапортах, не могли взять в толк: как эта туша, гружёная бомбами, умудрялась уходить от их атак? Учитель — старый инструктор из лётной школы — однажды скажет: «В нём была не просто отвага, а холодная ярость расчёта».

Северная колыбель

Архангельские мальчишки впитывали небо с молоком матери: здесь небо начиналось сразу за околицей, белое от белых ночей и чёрное от полярной стужи. Отец, простой мастеровой, умер рано, и мать растила сыновей одна. В отличие от многих будущих асов, Серебряков не мечтал о самолётах — он просто искал работу, которая позволит семье выжить. Фабрика «Красная Кузница», стапели, тяжёлый металл. Но однажды он поднял голову — и увидел, как «юнкерс» проходит над верфью, ревя моторами. В тот же день записался в аэроклуб. Штурман, его первый наставник, вспоминал: «Николай был упрям до скрежета зубов. Если не мог выполнить фигуру пилотажа, он гонял её до изнеможения, пока инструктор не говорил: "Хватит, хватит, уже темно"».

Пламя трёх войн

Первая война пришла к нему неожиданно — Испания, 1937 год. Там, над Пиренеями, он встретил своего первого соперника: «Мессершмитты» Bf.109, новейшие машины Франко, против которых бипланы СБ казались летающими сараями. Серебряков научился драться не числом, а манёвром. Вернувшись, он считал себя ветераном, но финская зима 1939-го отрезвила. Мороз, туман, никакой видимости. Его группу отправили бомбить линию Маннергейма. Штурман того вылета, молодой лейтенант, потом напишет в дневнике: «Командир вывел нас из облаков на высоте ста метров. Мы видели, как финны бежали к бункерам. Он вёл самолёт так, будто это не бомбардировщик, а кухонный нож — в спину врагу». За тот вылет, 7 мая 1940 года, Серебряков получил Золотую Звезду. Но настоящая проверка была впереди.

Предательство и верность

Великая Отечественная. 1941 год, аэродром под Львовом. Предательство случилось не в небе, а на земле: кто-то из штабных, не выдержав паники, отдал приказ отступать, бросив технику. Серебряков отказался. «Я лётчик, — сказал он. — Если вы уходите, я взлетаю». Он поднял свой бомбардировщик в одиночку, без прикрытия, и ударил по наступающим колоннам. Друзья-техники, оставшиеся с ним, чинили машину под бомбами. Жена, которую он встретил в 1940-м и которая ждала его все четыре года, позже призналась: «Его письма с фронта были сухими, как навигационные карты. Ни слова о страхе. Только: "Сегодня сбросил груз туда, куда надо"». Соперники — фашистские асы — не раз пытались перехватить его «Пе-2», но Серебряков, по словам его ныне покойного стрелка-радиста, «умел вплетать самолёт в облака, становиться тенью».

Ученик, ставший генералом

После войны он не ушёл на покой. Нашёл себя в воспитании. Его ученики, молодые лётчики, вспоминали: «Генерал Серебряков был жёстким экзаменатором. Он не прощал небрежности в управлении машиной. Но если ты ошибался честно, он мог сказать: "Садись, я покажу" — и сам вёл самолёт, объясняя каждый манёвр». В 1958 году он получил погоны генерал-лейтенанта авиации. К тому времени многие его однополчане давно ушли на пенсию, а он продолжал летать. Ученик, ставший командиром полка, однажды скажет: «Николай Гаврилович был для нас не просто генералом. Он был тем, кто помнил, как пахнет порох на высоте 4000 метров».

Он был человеком, который не кричал о войне, а молча её делал. И делал так, что за ним шли.
Его небо помнит. И те, кто летал с ним рядом, до сих пор слышат гул его мотора.