Серебряков Эдуард Прокофьевич

11 апреля 1935 - 4 апреля 2014

Эдуард Прокофьевич Серебряков
1935 — 2014

ПОРТРЕТ НА ФОНЕ ЭПОХИ
Странное это было дело — наблюдать за ним в лаборатории. Высокий, чуть сутулый, он мог часами стоять у вытяжного шкафа, переливая из колбы в колбу янтарные жидкости, и молчать. В те годы, когда химия в стране гремела открытиями, а институтские коридоры гудели от споров, он оставался фигурой почти неподвижной. Не крикливой, не модной, но той, к кому шли с вопросом после полуночи, когда все прочие уставали от риторики.

ИСТОКИ И ПЕРВЫЕ ВЕЩЕСТВА
Говорят, его тяга к веществам проявилась ещё до школы. В послевоенном дворе, где все гоняли мяч, он выпаривал на плите соляные растворы, за что получал от матери полотенцем по спине. В те годы, когда жизнь пахла махоркой и картофельными очистками, он уже видел в кристаллах не соль, а порядок. Закончив с отличием Московский университет тонкой химической технологии, он не уехал в модную тогда нефтянку, а остался в академической науке, где платили копейки, но давали свободу.

ГЛАВНОЕ ДЕЛО: ХИМИЯ ЖИЗНИ
К началу семидесятых он уже заведовал лабораторией в Институте элементоорганических соединений. Я помню, как однажды он принёс в зал заседаний стеклянную ампулу с белым порошком. «Вот, — сказал он тихо, так что пришлось замолчать всем, — это алкалоид, который будет лечить аритмию без побочных эффектов». Он не ошибся. Серебряков разработал методы синтеза стероидных гормонов, которые до этого считались недоступными для промышленного производства. Его работы по трансформации сапонинов в кортикостероиды позволили наладить выпуск отечественных противовоспалительных препаратов, не зависящих от импорта. Позже, в восьмидесятые, он увлёкся феромонами — веществами, управляющими поведением насекомых. Его синтез полового феромона непарного шелкопряда до сих пор считается эталоном по чистоте реакции. Он не гнался за грантами, он гнался за молекулой.

ХАРАКТЕР И ПРИВЫЧКИ
Он был нелюдим на людях и разговорчив наедине с реактивами. В перерывах между опытами он мог заварить крепчайший чай, налить его в гранёный стакан и молча сидеть, глядя в окно на заснеженный двор. Коллеги считали его замкнутым, но я видел, как он объяснял аспиранту сложнейшую схему циклизации, водя пальцем по запотевшему стеклу. Он терпеть не мог конъюнктурщину — когда кто-то из молодых пытался приписать себе чужие заслуги, он лишь качал головой и отворачивался. Его избрали членом-корреспондентом Академии наук уже в зрелом возрасте, но он носил это звание не как регалию, а как рабочий халат.

НАСЛЕДИЕ ТИШИНЫ
Он ушёл весной 2014 года, за неделю до восьмидесятилетия. На его похоронах собрались не академики в мундирах, а люди в лабораторных халатах — те, кто помнил, как он учил их не бояться реторты. Его учебник по органическому синтезу, написанный сухим, точным языком, до сих пор лежит на столах у студентов. Но главное — это десятки синтезированных им соединений, которые продолжают работать в аптеках и на полях. Он не оставил мемуаров, не любил интервью. Он оставил молекулы — чистые, как его имя.

Тишина в лаборатории — это признак того, что там работал мастер.
Спасибо за то, что превращал порошки в лекарства, а хаос реакций — в стройную систему.