Сандомирская Беатриса Юрьевна

2 августа 1894 - 21 февраля 1974

Беатриса Юрьевна Сандомирская

1894 — 1974

Женщина, опередившая время

Москва, раннее утро 1918 года. На заснеженной Театральной площади еще витает пороховой дым недавних боев, а она уже стоит с глыбой гипса у ног. В двадцать четыре года, с копной темных волос, собранных наспех, и взглядом, горящим какой-то внутренней одержимостью, Беатриса Сандомирская казалась здесь пришелицей из другого века. Ее руки в гипсовой крошке не дрожали — она знала, что делает. Через несколько недель на площади появится ее «Красноармеец» — один из первых советских монументов. Прохожие останавливались, крестились старухи, мальчишки свистели. Но никто не мог отрицать: эта девушка вылепила не просто статую, она вылепила эпоху.

Серебряный век в крови

Детство Беатрисы прошло в доме, где пахло не пирогами, а скипидаром и глиной. Ее отец, Юрий Сандомирский, был художником, и девочка с пеленок впитывала атмосферу московской богемы начала века. Она росла среди споров о символизме, среди этюдов и мольбертов. Но если брат брал в руки кисть, то Беатриса тянулась к стеку и глине. Уже в гимназии она лепила не кукол, а портреты одноклассниц, и те, глядя на свои глиняные копии, пугались: «Господи, у меня правда такой острый подбородок?» Она не льстила — она видела суть. В 1912 году она поступила в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где ее учителем стал Сергей Волнухин, автор памятника первопечатнику Федорову. Старый мастер, глядя на ее эскизы, качал головой: «Вам бы, барышня, замуж, а не за станок».

Путь в граните и бронзе

С 1920-х годов ее мастерская на Арбате превращается в штаб. Сюда приходят поэты, архитекторы, партийные работники. Она работает как одержимая, по 16 часов в сутки. В 1926 году, когда создается Общество русских скульпторов, она становится одной из первых его членов — и остается в нем до самого конца, до горького расформирования в 1932 году. На собраниях Общества она говорила тихо, но так, что замолкали даже самые громкие. «Скульптура, — говорила она, закуривая папиросу, — это не украшение. Это свидетельство. Каждая статуя — документ, который будут читать через сто лет». И она лепила эти документы: рабочих, красноармейцев, ученых. Ее «Девушка с веслом» (не та, что потом растиражируют, а первая, довоенная) стояла в ЦПКиО — живая, дышащая, с улыбкой, в которой читалась не плакатная бодрость, а настоящая юность.

Характер, высеченный из мрамора

Она была жесткой. В те времена, когда скульпторши считались диковинкой, она требовала к себе уважения не комплиментами, а работой. Однажды, когда заказчик начал указывать ей, «как надо», она молча взяла молоток и разбила почти готовую голову Ленина. «Будете лепить сами», — сказала она и ушла. Заказчика потом уговаривали ее вернуть. Она носила мужские рубашки, коротко стриглась и курила «Казбек». Но при этом в ее мастерской всегда стояли живые цветы — астры, которые она обожала. Она была одинока, но не одинока: ее детьми были статуи. Она называла их «девочки». «Пойду, проведаю своих девочек», — говорила она, уходя в мастерскую в полночь.

Наследие, пережившее время

Она умерла в феврале 1974 года, в своей квартире на Арбате, заваленной эскизами и старыми фотографиями. Сегодня мало кто помнит ее имя. Ее ранние работы — те, что стояли на площадях, — снесли в 1930-е, заменив на «правильные» монументы. «Красноармеец» 1918 года не сохранился — гипс рассыпался, металл переплавили. Но остались ее ученики, ее рисунки, ее записи. И осталась та самая, первая «Девушка с веслом» — ее фотография висит в Музее архитектуры. Когда смотришь на этот снимок, видишь не просто скульптуру. Видишь женщину, которая в эпоху великих ломок и трагедий умудрялась создавать вечное.

Память о ней — как гипс, который рассыпается на ветру, но оставляет форму.
Спасибо ей за то, что в мире, где всё ломали, она продолжала лепить.