16 августа 1824 - 11 июня 1895
Дмитрий Александрович Ровинский
1824 — 1895
Вместо судейской мантии — мастерская гравераПредставьте, что он родился в семье потомственных книгопечатников, где с детства вместо законов вбивали в голову «Азбуку гравирования». Или что судьба занесла его не в Москву, а в Париж, где он стал бы учеником знаменитого Гюстава Доре. Но он родился в семье московского чиновника, и воздух его детства пах не типографской краской, а канцелярскими чернилами и сургучом. Дмитрий Александрович мог бы стать сухим и добросовестным юристом, каких тысячи, — но тихая страсть к искусству, к «картинке», пробилась сквозь все протоколы и предписания.
Ребенок, который смотрел на мир через копиюОн был младшим, почти болезненным мальчиком, и его первыми игрушками стали не сабли и лошадки, а лубочные картинки, которые привозили из странствий дальние родственники. Если бы не случайная встреча с литографией в доме отца, возможно, он бы и не узнал, что мир можно не только описывать, но и запечатлевать. Но он часами разглядывал грубоватые народные гравюры, чувствуя в них пульс настоящей, непарадной жизни. Именно этот взгляд — не сверху вниз, а в упор, с любопытством — станет его главным инструментом.
🛤 Путь: от судебных палат к тайникам антикваров
Здесь самое время перечеркнуть судьбу. По семейной традиции он должен был стать либо военным, либо дипломатом. Но Ровинский выбрал юриспруденцию — скучнейшую, как тогда считалось, стезю. И вот парадокс: именно служба обернулась для него не карьерой, а прикрытием. Он быстро поднимался по чиновной лестнице — сенатор, член Государственного совета, действительный тайный советник. Но под сюртуком он оставался коллекционером, для которого главным «делом» был не закон, а искусство. Где-то в параллельной всессии он, возможно, открыл бы лавку древностей или уехал в Италию, чтобы писать каталоги. Но здесь, в России, он сочетал несочетаемое: писал указы и выискивал редчайшие эстампы у букинистов.
Главное дело: построение русской гравюры из пеплаОн не был художником, но стал отцом-основателем русского искусствознания в части графики. Его главный труд — «Русские народные картинки» — это не просто каталог, а пронзительный портрет эпохи. Он собрал и описал тысячи лубков — от батальных сцен до сатирических листов, от икон до карикатур. А потом пошли «Словарь русских граверов» и «Подробный словарь русских гравированных портретов». Это была работа не кабинетного затворника, а археолога от искусства: он искал по амбарам, разбирал ветшающие архивы, скупал целые коллекции. Если бы не Ровинский, мы бы знали о русской гравюре XVII–XVIII веков не больше, чем о живописи Атлантиды. Его деньги, его страсть, его время — всё ушло в эти книги.
Личность: человек-парадоксОн был педантичным юристом и азартным собирателем, консерватором в чинах и почти подпольным исследователем народного искусства. Друзья вспоминали, что он мог часами говорить о гравировальной доске, о свойствах бумаги или о забытом мастере, но при этом на заседаниях Сената был краток и сух. Одиночество — вот что, возможно, определило его. Не имея семьи, он создал себе другую — из гравюр, книг и портретов. Если бы у него были дети, возможно, он завещал бы им коллекцию, но он завещал её городу — Москве, передав Эрмитажу и Румянцевскому музею тысячи бесценных листов.
Наследие: тихая революция в русской культуреСегодня его имя — это синоним фундаментальности. Любому, кто пишет о русском искусстве до XIX века, приходится сверяться с Ровинским. Он не создал художественного течения, не написал романа, не продал ни одной картины. Но он построил мост между народным, «низким» искусством и высокой наукой. Если бы не его упрямство, русский лубок остался бы просто рыночным товаром, а не объектом для изучения. Его книги — это памятник не себе, а тем тысячам граверов, чьи имена он восстановил из забвения.
Какой была бы Москва без его лубков? Серой, без той пестрой площади, где смеются и плачут, воюют и женятся...
Спасибо, Дмитрий Александрович, за то, что в череде законов вы разглядели закон красоты — и он оказался важнее всех указов.
