27 марта 1927 - 27 апреля 2007
Мстислав Леопольдович Ростропович
1927 — 2007
Оркестр одной жизниЕсли бы его судьбу писали не биографы, а музыканты, партитура открывалась бы не сольной каденцией, а гулом множества голосов. Голос отца, Леопольда Витольдовича, первого и самого строгого учителя, чьи руки, помнившие игру самого Пабло Казальса, ставили на виолончель хрупкие пальцы сына. Голос матери, Софьи Николаевны, пианистки, ушедшей слишком рано, оставившей в душе мальчика вечную, неутолимую тоску, которую он потом будет пытаться заполнить музыкой и невероятной щедростью сердца. Учитель, давший технику, и любовь, давшая боль, — вот первые аккорды его вселенной.
Учителя и тениМосковская консерватория встретила его не как вундеркинда, а как упрямого, не в меру эмоционального юношу. Его профессор, Семён Козолупов, порой лишь качал головой, слушая его дерзкие интерпретации, но не мог не признать: этот ученик не играет на виолончели, он с ней спорит, мирится, признаётся в любви. А рядом — другие тени, великие современники. Дмитрий Шостакович, ставший не просто учителем композиции, но духовным отцом, щитом от пошлости. Сергей Прокофьев, доверивший ему свою Симфонию-концерт, голос которого Ростропович будет потом защищать от чиновничьих нападок. Они видели в нём не просто виртуоза, а полномочного посла своей музыки в мире.
Полифония двух сердецИ тогда в эту мужскую вселенись виолончельных басов и медных духовых ворвался чистый, стальной, невероятно высокий звук — Галина Вишневская. Оперная дива, женщина с характером бури. Их встреча была не союзом двух карьер, а созданием единого, неразделимого организма «Слава и Галина». Она стала его самой вдохновенной музой, его несгибаемой опорой, его второй половиной в буквальном смысле. Их дуэт — он за роялем, она с голосом — был манифестом абсолютного доверия. Когда настали времена испытаний, этот союз оказался крепче стали.
Соперник в лице системыНо был у него и главный, безликий соперник — советская власть. Он не боролся с ней политическими лозунгами. Его оружием были гостеприимство и человечность. Дом Ростроповича и Вишневской на Остоженке стал убежищем для опального Солженицына. Этот поступок, акт гражданского мужества, был расценён как вызов. Власть ответла тишиной — запретом концертов, травлей в прессе, вынужденной эмиграцией. Предателями оказались не люди, а система, отторгнувшая своего самого яркого сына за то, что его сердце оказалось шире предписаний.
Дирижёр мирового оркестраЛишённый родины, он стал гражданином мира. Его ученики, разбросанные по всем континентам, — от Жаклин Дю Пре до бесчисленных молодых музыкантов, которым он без устали давал мастер-классы, — стали его живым наследием. Он дирижировал величайшими оркестрами, но его главным дирижёрским жестом стало разрушение Берлинской стены — виолончель в руках, а в глазах — слёзы. Он возвращался в новую Россию не как триумфатор, а как врач, спешащий на помощь: его благотворительный фонд спасал культуры, лечил детей, поддерживал искусство.
Человек с виолончелью вместо щитаЕго личность была контрапунктом несовместимых черт: ребячливое озорство и аристократическое достоинство, буйный темперамент и филигранная тонкость, безудержная расточительность на подарки и помощь и аскетизм в быту. Он жил на пределе громкости, насыщенности, отдачи. Его обнимали короли и нищие, потому что он сам не делал между ними различий. Виолончель была не инструментом, а продолжением его тела, голосом его невероятно большой, уязвимой и щедрой души.
Незавершённая симфонияСегодня его нет, но его музыка звучит в каждом оркестре, где играют его ученики или ученики его учеников. Она звучит в стенах больниц, построенных на его пожертвования, в классах музыкальных школ, носящих его имя. Он превратил свою жизнь в гимн человеческой солидарности, где искусство было не украшением, а самой сутью и оправданием существования. Его наследие — это не только записи и ноты, но и сама идея о том, что музыкант в ответе за всё, что происходит вокруг.
Его жизнь — это вечное крещендо, которое не смолкает.
Благодарим за каждый сыгранный звук, ставший поступком.
