18 декабря 1916 - 3 мая 2018
Юрий Михайлович Пущаровский
1916 — 2018
Свидетель эпохи камня и мыслиОн прожил век, вместивший в себя несколько геологических эпох человеческой истории. Мы, его коллеги и ученики, видели в нём не просто академика, а живую летопись. Летопись, которая писалась не чернилами, а маршрутами по бескрайним просторам Сибири, линиями на картах, что ложились на стол под его уверенной рукой. Его кабинет в Геологическом институте всегда был завален не книгами, а именно картами — рулонными, огромными, пахнущими типографской краской и пылью дальних экспедиций. Он не работал с ними — он водил по ним пальцами, как по живой коже планеты, и она открывала ему свои тайны.
Истоки, закалённые временемВойна застала его уже сложившимся геологом. Он ушёл на фронт не с винтовкой, а с теодолитом — военным топографом. Говорил потом скупо: «Чертили карты. Быстро и точно. От этого зависели жизни». Эта фронтовая школа точности, ответственности за каждую линию на чертеже навсегда осталась в нём. После Победы он вернулся не в тихий кабинет, а в поле, в те самые «белые пятна» на карте СССР, где рождались новые промышленные районы страны. Помню, как он, уже немолодой, мог часами, присев на корточки у обнажения пород, стучать молотком, откалывая образцы, а его взгляд был сосредоточен и ясен, как у юноши.
Архитектор лика ЗемлиЕго главным инструментом была не лупа, а мысль, способная охватить целые континенты и океанические впадины. Он был одним из тех, кто создавал тектонические карты — не просто географические, а карты глубинной жизни планеты, её скелета и пульса. Под его руководством и при его непосредственном участии рождались карты, которые мы называли «пущаровскими»: карты СССР, Евразии, Арктики. Он видел мир не как мозаику стран, а как единый организм. Особенно его манила стихия океана — таинственная, скрытая толщей вод. Он одним из первых в нашей стране всерьёз заговорил о геологии океанов и приокеанических зон, предвосхищая будущие открытия.
Учёный и человек долгаВнешне — сдержанный, даже суховатый, с неизменной трубкой (которую он, впрочем, чаще теребил в руках, чем курил). Но в дискуссиях, когда речь заходила о принципиальных вещах — о границах платформ, о природе какого-нибудь глубинного разлома, — в нём просыпалась железная воля. Он не повышал голос, но его аргументы были неотразимы, как законы природы, которые он изучал. Он нёс огромную административную нагрузку, был вице-президентом Академии наук, но никогда не превращался в чиновника. Всегда оставался учёным, для которого главное — истина, запечатлённая на карте.
Наследие, вписанное в материкиОн ушёл, не дожив совсем немного до 102 лет. Его наследие — это не только титанические сводные карты, которые и сегодня лежат в основе новых исследований. Это школа мышления. Он учил видеть за локальным разрезом — глобальный процесс, за горным хребтом — движение литосферных плит. Он соединил континентальную геологию с океанической, показав их неразрывное единство. Его идеи опережали время и стали фундаментом для новых поколений геологов-тектонистов.
Память о нём — в складках земной коры, которые он читал, как открытую книгу.
Благодарим за прочитанные страницы великой летописи Земли.
