Прокофьев Владимир Павлович

21 июля 1921 - 11 ноября 1991

Владимир Павлович Прокофьев

1921 — 1991

Человек, которого видели сквозь прицел

Его редко называли «Владимир». Для штурмана эскадрильи Павел Иванович, строгий командир, однажды бросил: «Прокофьев — это не имя, это зрение». Потом, после войны, когда писали представление к звезде Героя, лётчики вспоминали: «Он видел цель там, где другие видели только ночь». Но сам он молчал. О нём говорили другие — те, кто сидел за его спиной в кабине бомбардировщика, те, кто ждал его на земле, и те, кто однажды не дождался.

Учитель, который не верил в тучи

В 1939 году, когда семнадцатилетний парень из Смоленской губернии впервые переступил порог аэроклуба, инструктор Иван Семёнович, седой ветеран гражданской авиации, выдержал долгую паузу. «У него руки — как грабли, — сказал он потом в курилке, — но в глазах — координаты. Небо таких не отпускает». Он ошибся только в одном: небо отпускает всех. Но Прокофьев оказался тем, кто сам не отпускал небо. Учитель запомнил его по тому, как тот поправлял карту: не карандашом, а взглядом, будто уже видел землю с высоты в три тысячи метров.

Соперник и предатель: один голос

В 1943 году, после очередного вылета, который закончился потерей ведомого, в полку появился майор Гречко, назначенный комиссаром. Он сказал, глядя Прокофьеву в глаза: «Ты слишком рискуешь. Превращаешь штурманское дело в шаманство». Они спорили до хрипоты: один требовал точного следования плану, другой — свободы манёвра. Но когда весной 44-го над Вислой их самолёт подбили, именно Гречко, раненый, держал штурвал, пока Прокофьев, зажимая кровоточащую руку, выводил машину к линии фронта. «Ты был прав, — прошептал майор в госпитале, — шаманство иногда спасает». А предатель, тот самый, что сдал немцам точку базирования, был пойман через месяц. Прокофьев отказался присутствовать на трибунале: «Он уже предал себя, я ему не судья».

Любовь, которая ждала в тишине

Анна, радистка наземной службы, запомнила его по голосу. Каждую ночь, когда эскадрилья уходила на задание, она слышала в наушниках короткое: «Я — Сокол-три. Вижу цель». И никогда — «Я — Сокол-три, возвращаюсь». После войны она вышла за него замуж, но, по воспоминаниям дочери, «никогда не спрашивала, что он видел там, в темноте». Однажды она нашла в его столе старую карту Берлина, исчерченную карандашом. На ней, в районе Рейхстага, стояла дата: «30 апреля 1945». Она убрала её обратно. «Его война закончилась, — скажет она позже, — но он так и не покинул тот полёт».

Ученик, который превзошёл

В 1957 году, уже будучи гвардии полковником, Прокофьев получил назначение в военное училище. Курсант по фамилии Белов, рыжий юнец с Урала, на первой же лекции спросил: «Товарищ полковник, а вы боялись?» В классе повисла тишина. Прокофьев медленно закрыл журнал. «Боялся, — сказал он, — но не как вы думаете. Боялся, что не донесу. Что те, кто остался на земле, не узнают, что я сделал всё правильно». Белов стал единственным, кого Прокофьев называл «своим». Через двадцать лет, в 1977-м, тот защитил диссертацию по навигационной астрономии, в предисловии к которой написал: «Учитель говорил: „Звёзды не врут, если умеешь их читать“. Он научил меня читать».

Он не ушёл — он остался в шёпоте Балтики, в надписи на фюзеляже «За Родину!», сделанной рукой незнакомого механика, и в молчании тех, кто, возвращаясь из боя, смотрел на штурмана, как на последнюю надежду.

Спасибо, Владимир Павлович, за то, что не дали сбиться с курса — ни самолёту, ни совести.