Попов Валентин Васильевич

30 мая 1936 - 18 декабря 1991

Валентин Васильевич Попов
1936 — 1991

Тень на экране
Он мог бы стать одним из главных лиц поколения, символом оттепели, чей образ тиражировали бы на открытках и в киноальманахах. Но его судьба сложилась иначе. Валентин Попов вошёл в историю советского кино как актёр одной роли, но какой! Его Сергей Журавлёв из фильма Марлена Хуциева «Застава Ильича» (позже переименованного в «Мне двадцать лет») стал иконой, чистым и трепетным воплощением молодого человека на перепутье эпох. Этот фильм, выстраданный и израненный цензурой, стал и его личной вершиной, и точкой невозврата. Дальше была долгая жизнь в искусстве, но уже в тени этого единственного, ослепительного всплеска.

Истоки в послевоенной тишине
Родись он в семье потомственных артистов или дипломатов, его путь, возможно, был бы прямее и стремительнее. Но его мир — это послевоенная Москва, обычная семья, где не было ни звёзд сцены, ни высоких чинов. Эта обыденность, впрочем, и подарила ему ту самую аутентичность, ту подлинность, которую так ценил Хуциев. Он пришёл в искусство не по протекции, а по зову, окончив Театральное училище имени Щукина и найдя свой дом в Театре на Таганке у Юрия Любимова. Здесь, в котле авангардных идей, формировался его режиссёрский взгляд, здесь он учился говорить со зрителем на языке метафор и жёсткой правды.

Миг, растянувшийся навсегда
Случайность или закономерность свела его с Хуциевым? В другом времени, в другой стране, этот союз мог и не состояться. Но здесь и сейчас молодой актёр Попов оказался идеальным сосудом для идей режиссёра. Его Журавлёв — не герой в привычном смысле, а думающий, сомневающийся, ищущий диалога с отцом, погибшим на войне, и с самим собой. Фильм стал событием, скандалом, шедевром. А для Попова эта роль стала одновременно и благословением, и проклятием. Публика навсегда запомнила его именно таким — юным, с челкой на лбу, с невероятно искренним и пронзительным взглядом.

За кадром главной роли
Что происходит с человеком, когда его пик славы остаётся в двадцать восемь? Он не сломался. Он ушёл в режиссуру, в педагогику, в написание сценариев. Работал на телевидении, ставил спектакли. Это была жизнь вдумчивого художника, не гонящегося за славой, но стремящегося к сути. Он мог бы, наверное, пытаться повторить успех, искать похожих ролей, но выбрал иной путь — путь созидания за кадром. Его режиссёрские работы, такие как фильм «Сто дней после детства» (по сценарию, который он помогал рождать), говорят о тонком, лиричном понимании человеческой души.

Тихий бунтарь
По характеру он не был бунтарём-трибуном. Его бунт был внутренним, интеллигентным. Он нёс в себе ту самую «шестидесятническую» совестливость, стремление к искренности в условиях, когда от тебя часто ждали пафоса и лозунгов. На Таганке, среди ярких индивидуальностей, он был своей фигурой — может, не самой громкой, но глубокой и уважаемой. Его уход из театра в 1980-е был молчаливым жестом, знаком несогласия с меняющейся атмосферой, но не с искусством как таковым.

Наследие одного кадра
Его наследие парадоксально. Оно огромно, если мерить его одним кинокадром, в котором сконцентрировалась душа целого поколения. И оно почти невидимо, если искать его имя в длинных списках постановок и титрах. Он не стал народным артистом, но стал частью народной памяти. Его образ Журавлёва — это вечный вопрос, обращённый и к отцам, и к детям, вопрос о цене прошлого и праве на будущее. В этом — его главная творческая победа.

Его лицо, застывшее в чёрно-белой плёнке, продолжает задавать вопросы, на которые у нас всё ещё нет окончательных ответов.
Благодарим за ту единственную, навсегда врезавшуюся в память, искренность.