Подымахин Матвей Прокопьевич

2 ноября 1917 - 17 февраля 1993

Матвей Прокопьевич Подымахин
1917 — 1993

Очевидец эпохи

Осенью сорок третьего, когда в Цемесской бухте еще стоял запах гари от сожженных нефтяных причалов, я впервые увидел его в штабе Новороссийской базы. Капитан-лейтенант с лицом, которое навсегда обожжено южным ветром и солью. Он не носил щегольских ленточек, как балтийские моряки, и, когда говорил, его сибирский говорок пробивался сквозь командирскую стать. «Шило, — сказал он тогда про свой торпедный катер, — а не корабль. Но ужалить он может до костей». Матвей Прокопьевич Подымахин был из тех, кто не рассказывает о войне, а просто делает так, чтобы она кончилась.

Рождение из тайги

Говорят, в ноябре семнадцатого в глухой деревне под Иркутском, когда ветер выл в печных трубах, родился мальчик. Там, где тайга подступает к крыльцу, не учат командному голосу — там учат выживать. Матвей рос среди сосен и льда, среди охотников и сплавщиков. Вода для него была не стихией, а дорогой. В тридцать седьмом, когда страну лихорадило, он ушел во флот, в Ейское училище. Я помню его рассказ, как он, сибиряк, впервые увидел море: «Горизонт качнулся, и я понял — это навсегда».

Стальной командир

К лету сорок первого он уже командовал звеном торпедных катеров. Это не линейный корабль — это стальной нож в кармане флота. Катер вылетает из-за мыса, режет волну, бьет и уходит в туман, оставляя за кормой кипящий след. Подымахин водил свои «Г-5» в атаки на конвои у Анапы, у Феодосии, у самой Туапсе. Я слышал от его механика: «Он чувствовал катер, как лошадь. В кромешной тьме, когда немцы били прожекторами, он уводил звено по гребням волн, туда, где нас не ждали». В сентябре сорок третьего, при прорыве в Новороссийск, его катер первым ворвался в бухту. Вода кипела от взрывов, ракеты рвали ночь, но он держал штурвал, пока торпеды не вошли в борт вражеского транспорта.

Человек-глыба

После войны, когда Черное море стало мирным, он остался на флоте. Дослужился до капитана первого ранга. Но те, кто знал его, помнят не звезды на погонах, а его манеру молчать. Он не любил банкетов и речей. Однажды, в пятидесятых, в Севастополе, я застал его на Графской пристани. Он стоял, смотрел на рейд, и лицо его было спокойным. Только руки, лежавшие на гранитном парапете, слегка дрожали — так дрожат руки снайпера или штурмана, который слишком часто смотрел в лицо смерти. Он носил в себе войну, не выставляя ее напоказ.

Берег вечности

В девяносто третьем, в феврале, когда море штормило уже не по-зимнему, его не стало. Он ушел тихо, как уходят люди, которые сделали все. В Новороссийске, на Малой земле, стоит памятник торпедному катеру. И если долго смотреть на эту стальную птицу, сжатую в стремительном броске, кажется, что на палубе стоит человек с обветренным лицом — сибиряк, который из тайги пришел великую победу. Он не командовал флотилиями. Он просто вел звено туда, где было страшно, и возвращался назад.

Вечная память Матвею Прокопьевичу Подымахину — капитану, который знал цену секунде и умел жалить точнее змеи.
Спасибо тебе, командир, за то, что в тот черный сентябрь ты сумел разглядеть в дыму и огне берег жизни.