Подгорный Иван Дмитриевич

29 марта 1914 - 11 ноября 1996

Иван Дмитриевич Подгорный
1914 — 1996

Тот самый взгляд, который видел небо иначе
Он никогда не носил фуражку набекрень, как это любили делать лётчики из кинокартин. В его походке чувствовалась какая-то особая, сухая подтянутость — не от военной выправки, а от постоянного напряжения, от готовности в любой момент оторваться от земли. Я запомнил его руки: крупные, с въевшейся в кожу смазкой, пальцы, которые, казалось, помнили каждый винтик в штурвале. Он не был похож на того, кто командует с земли.

Детство, пропитанное ветром и углём
Маленький Ваня родился на станции Криничная, в семье, где главным звуком был не плач ребёнка, а гудки паровозов. Отец работал на железной дороге, и мальчишка с детства впитывал запах мазута и металла. Но небо манило сильнее. Он видел, как над путями иногда пролетали первые кукурузники, и замирал. Школа давалась легко, но вместо учебников он часами мог смотреть на облака, мысленно рисуя траектории полёта. Это не было мечтой — это было внутреннее знание, что его место там, где кончается земля.

Путь, вымотанный перегрузками
В 1936 году он пришёл в авиацию. Сначала — аэроклуб, потом — Качинское училище. Я слышал от инструкторов, что он был не просто пилотом — он был фанатиком. Он мог по десять раз заходить на один и тот же манёвр, пока не доводил его до автоматизма. Освоил истребители, потом — штурмовики. Война застала его уже опытным командиром эскадрильи, но он не хвастался званиями. Он просто делал свою работу — вылетал на задание, возвращался, вылетал снова. Иногда его самолёт привозили на буксире, изрешеченный пулями, а он уже через час был готов к новому вылету.

Главное дело: небо, ставшее второй кожей
Подгорный прошёл всю Великую Отечественную. Он воевал на Юго-Западном, Сталинградском, 1-м Украинском фронтах. Его 291-я штурмовая авиадивизия (потом — 10-я гвардейская) стала легендой. Говорят, он умел вести полк в бой так, что потери были минимальными, а удары — сокрушительными. Он лично поднимал машины в воздух, когда метель мешала видеть собственное крыло. После войны его карьера взлетела ещё выше: генерал-полковник, командующий воздушной армией. Но я помню его не в парадном мундире, а в лётном комбинезоне, когда он, уже будучи большим начальником, вылезал из кабины МиГа и, стянув перчатки, говорил: «Машина — зверь, но послушный». Он был одним из тех, кто поднимал советскую авиацию на реактивные высоты.

Личность, скрытая за шлемофоном
Вне кабины он был человеком сдержанным, даже суровым. Не любил долгих речей, не терпел пафоса. Подчинённые его уважали, но побаивались. Он мог наорать за халатность, но никогда не кричал на тех, кто ошибался в бою. Для него была важна справедливость. Я слышал историю, как он заступился за молодого лейтенанта, которого хотели отдать под трибунал за аварию. Он разобрался лично, выяснил, что это была техническая неисправность, и сказал: «Жизнь лётчика дороже бумажки». В этом был весь Подгорный.

Память, уходящая в небо
Иван Дмитриевич ушёл из жизни в 1996 году. После себя он оставил не только боевые ордена и звания. Он оставил школу воздушного боя, школу выживания в небе, которую прошли сотни пилотов. Его имя редко мелькает в газетах, но я знаю: когда над военным аэродромом взлетает истребитель, в его реве слышен отзвук того самого, подгорновского, уверенного «взлёт разрешаю».

Спасибо тебе, генерал, за то, что умел слышать небо и беречь людей. Твой след — не на земле, а в облаках, которые ты научил нас не бояться.