Пермяков Алексей Назарович

28 декабря 1924 - 14 февраля 1990

Алексей Назарович Пермяков

1924 — 1990

Человек-невидимка, ставший главным действующим лицом

О нём не писали романов и не слагали баллад. Он не командовал армиями и не брал языков в одиночку. В официальных сводках его имя мелькало разве что в перечне наградных листов. Но если бы вы спросили о нём его учителя, соперника, того, кто его предал, и того, кто стал его учеником, — каждый назвал бы его по-разному. И каждый был бы прав.

Детство, где выковали сталь

Учитель из ремесленного училища, старый мастер с прокуренными усами, вспоминал Алексея так: «Глаза — угли. Руки — крюки, но упёртый до скрежета. Из такого либо зэк, либо герой». Время было военное, и мальчишка, едва окончив семь классов, уже знал, что такое станок и что такое наряд вне очереди. Деревня, где он рос, кормила его не мёдом, а картошкой в мундире и чёрствым хлебом. И когда в 1942-м его призвали, мастер только выдохнул: «Теперь не подведёшь. Ты — из того теста, что не киснет».

Путь, продиктованный войной

Соперник, молодой лейтенант из соседнего полка, завидовал ему чёрной завистью. Не званием — Пермяков был всего лишь старшим сержантом. Завидовал его расчёту. «У него пушка стреляла, будто живая, — говорил он за кружкой мутного чая. — Мы с тремя орудиями не могли подавить дзот, а он с одной сорокапяткой — влёт. Словно сам чёрт ему целиться помогал». Но соперник не знал, что Алексей просиживал ночи, прилаживая прицел и пристреливая каждый ствол. Он не был гением — он был ремесленником войны, доведённым до совершенства.

Любовь и предательство

Любовь к нему пришла тихая и невидная. Медсестра из санроты, Галя, перевязывала ему руку после осколочного и всё бормотала: «Живой, живой». Она полюбила его за то, что он не орал, когда было больно, а только скрипел зубами. Но была и другая — предательница-память. После войны, когда сослуживцы собирались на встречи, один из них, тот самый «друг», шепнул Гале, что Пермяков награды получал, прикрываясь чужими спинами. Ложь была липкой и грязной. Галя ушла. И лишь спустя годы, когда Алексей Назарович уже лежал в земле, этот «друг» признался: «Я завидовал. Он троих из огня вытащил, а я струсил. Вот и наговорил».

Главное дело: тихий подвиг расчёта

Ученик, молодой солдат из пополнения, помнил его иначе. «Он не учил нас криком. Он показывал. Встанет за спиной, положит руку на плечо и скажет: „Смотри. Вот так надо врага встречать — не от страха, а от злости. Чтобы он понял: здесь тебе не поле, здесь — могила“». Именно этот ученик потом, на Прибалтийском фронте, повторил манёвр Пермякова — выкатил орудие на прямую наводку под шквальный огонь и разбил пулемётное гнездо. За что и получил орден Славы III степени. «Я просто делал, как он учил», — скажет он на вручении.

Кавалером ордена Славы всех трёх степеней Алексей Назарович стал не за один бой — за три. В 1944-м под Нарвой его расчёт уничтожил две огневые точки и до взвода пехоты. В 1945-м, на подступах к Данцигу, он подбил самоходку и рассеял колонну. А последний, третий орден пришёл уже после войны — за бой, в котором он, оставшись один у орудия, отбивал атаку до подхода подкрепления. Осколок задел лицо, но он не отошёл.

Личность: человек, которого не сломали

Он был не героем с плаката, а живым человеком. После войны работал слесарем, чинил тракторы, никогда не надевал награды на парад. Соседи говорили: «Да он простой, как валенок». Но те, кто знал его близко, видели другое: в глазах его всегда стояла та самая военная тишина. Он мог молчать часами, глядя в одну точку. И только жена, та самая Галя, которую он всё-таки вернул, знала: если ночью он вскрикивает — значит, снова видит ту пушку и тот прицел.

Наследие, которое не записано в книге

Память о нём живёт не в граните. Она живёт в тех, кто сидел у его ног, слушая, как надо держать ствол. В его учениках, которые потом сами стали учителями. В том, что на его могиле всегда лежат гвоздики — их приносят те, кто даже не знал его при жизни, но прочитал в военкомате скупые строчки наградного листа: «Старший сержант Пермяков А. Н. лично уничтожил...».

Человек, чей подвиг нельзя украсть.
Спасибо за то, что не дал войне стереть себя в пыль.