Пекарь Владимир Израилевич

7 февраля 1927 - 27 мая 1990

Владимир Израилевич Пекарь
1927 — 1990

Мастер, который не любил слово «мультипликация»
Для него это было слишком сухо, слишком технично, отдавало конвейером. Он предпочитал «анимация» — одушевление, вдыхание жизни в нарисованную линию. Владимир Пекарь, чьё имя стало синонимом блестящей, почти ювелирной графики и классических советских мультфильмов, всю жизнь нёс в себе это противоречие: между публичным статусом мэтра «Союзмультфильма» и внутренней, скрытой от зрителя тоской по иному, более свободному и экспериментальному языку. Его фильмы — безупречные, гармоничные, признанные — были вершиной айсберга. Под водой оставался художник, мечтавший о другом масштабе и иных формах.

Истоки в блокадной линии
Его путь к искусству начался не в тишине мастерской, а в грохоте войны. Подростком он пережил блокаду Ленинграда, и этот опыт навсегда отпечатался в сознании жёсткой, бескомпромиссной графикой реальности. Возможно, именно отсюда — его позднейшая одержимость точностью линии, её выразительностью и весом. После войны он поступил в Ленинградское художественное училище, а затем — на художественный факультет ВГИКа. Ученик легендарных Иванова-Вано и Мильчина, он впитал лучшие традиции школы, но всегда смотрел чуть дальше учебных канонов.

Двойное дно режиссёрского кресла
Его становление как режиссёра шло параллельно с работой художником-постановщиком, и в этом был ключ к его внутреннему расколу. Как художник он мыслил образами, метафорами, смелыми композиционными решениями. Как режиссёр, особенно в условиях советской мультипликации, он должен был подчиняться сценарию, срокам, идеологическому контексту. Его плодотворный творческий тандем с режиссёром Владимиром Поповым («Умка», «Бобик в гостях у Барбоса») был одновременно и спасением, и клеткой. В соавторстве рождались хиты, но индивидуальный голос Пекаря-художника иногда растворялся в общем успехе.

Классика как вынужденный выбор
Главным делом его карьеры стали экранизации литературной классики и народных сказок — «Мойдодыр», «Грибок-теремок», «Дядя Стёпа — милиционер», «Приключения капитана Врунгеля». Он довёл этот жанр до совершенства: безупречная драматургия, узнаваемые, детально проработанные персонажи, ясная, доходчивая мораль. Эти работы принесли ему народную любовь и официальное признание — звание Заслуженного деятеля искусств. Но в этой безупречности таилась и ловушка. Создавая идеальные, «вечные» мультфильмы для всех, он, быть может, так и не создал того одного, сокровенного — только для себя, того, где мог бы отпустить на волю свою самую смелую графическую мысль.

Весёлый меланхолик за мольбертом
Коллеги знали его как человека ироничного, общительного, блестящего рассказчика, душу любой компании. Он щедро делился мастерством, создав первую в стране программу обучения художников-аниматоров. Но за этим фасадом жизнелюба скрывался тонкий, ранимый интеллигент, остро чувствовавший разрыв между художественным потенциалом анимации и её реальными, утилитарными задачами в советской системе. Его веселье было иногда слишком ярким, словно пыталось затопить тихую внутреннюю грусть.

Наследие строгой линии
Он оставил после себя не просто фильмы, а целую эстетическую школу — школу безупречного вкуса, уважения к зрителю и к первоисточнику. Его работы стали золотым фондом отечественной анимации, эталоном качества и добротности. Но его истинное наследие — это парадокс: будучи одним из главных архитекторов канона советского мультфильма, он внутренне всегда сомневался в его безусловности. Он доказал, что даже в рамках можно творить шедевры, но всю жизнь мечтал о том, чтобы эти рамки раздвинуть.

Его линии, точные как шпаги, продолжают жить на плёнке.
Благодарим за ясность, за которую заплачено тишиной.