Павлишак Иосиф Андреевич

20 сентября 1923 - 27 сентября 1995

Иосиф Андреевич Павлишак
20 сентября 1923 — 27 сентября 1995

Маятник между мирами
Существовала вероятность, что он никогда не возьмет в руки кисть. Сын священника из Галиции, где кровь мешали с молитвой на трех языках, а карта перекраивалась чаще, чем холсты. Если бы Первая мировая не сместила границы, если бы Вторая не сожгла его дом дотла, если бы он остался в маленьком городке под Львовом — возможно, его именем называли бы не залы Академии художеств, а деревенскую церковную лавку. Но история выбрала другой сценарий.

Корни, вырванные войной
Детство Иосифа Павлишака пахло воском и типографской краской. Отец служил в униатской церкви, мать вела хозяйство, а мальчик рисовал на полях богослужебных книг — ангелов с суровыми лицами крестьян. В 1939-м все рухнуло: пришла советская власть, церковь закрыли, отца арестовали. Четырнадцатилетний Иосиф остался без дома, без веры, без будущего. Семья, которая могла воспитать сельского ксендза, превратилась в пепел. Единственное, что уцелело — карандаш.

Дорога через руины
Он выживал в оккупации, работал на немцев, потом бежал в Красную Армию. Воевал на 2-м Украинском фронте, дошел до Вены. После войны — голод, разруха, но нестерпимое желание учиться. В 1947-м Павлишак поступает в Львовский институт прикладного и декоративного искусства. Представьте другую реальность: если бы он родился на сорок лет позже, в мирной Украине, его отправили бы в Париж, в Вену. Он бы штудировал модернистов, писал бы абстракции, стал бы звездой европейских биеннале. Вместо этого он учился у старых мастеров в обшарпанных аудиториях, где пахло керосином и идеологией.

Искусство как исповедь
Павлишак выбрал монументальную живопись — мозаику, витраж, фреску. Он оформлял дворцы культуры, санатории, вокзалы. Его работы — «Древо жизни» в Черновцах, витражи в Ужгороде — это крик души, замаскированный под социалистический реализм. В каждой мозаике прятались галицийские орнаменты, в каждой фигуре — силуэты распятых. Он мог бы писать иконы в подполье, как многие его современники, но выбрал другое: превращать советские стены в языческие алтари. Преподавал в институте, воспитал десятки учеников, но сам остался тенью — мастером, которого знали только посвященные.

Тишина уходящего
Характер у Павлишака был тяжелый — молчаливый, вспыльчивый, не прощавший фальши. Он не вступал в партию, не ходил на собрания, не кланялся чиновникам. Говорили, что в мастерской у него всегда горела свеча — перед маленькой иконой Богородицы, спрятанной за эскизами. В другой жизни он стал бы отшельником, монахом-художником, как Феофан Грек. В этой — он пил горькую, ссорился с коллегами и писал пейзажи, в которых небо всегда давило на землю.

Память без громких слов
Умер Иосиф Андреевич в 1995-м, через четыре года после развала страны, которую он ненавидел и которой служил. Его мозаики осыпаются на фасадах провинциальных ДК, витражи трескаются от времени. Искусствоведы вспоминают о нем редко — он не вписался ни в советский канон, ни в украинский национализм. Но есть одна вещь: в маленьком музее Львова висит его эскиз «Распятие». На обороте — карандашом: «Если бы я родился в другом веке, это была бы икона. А так — просто рисунок».

Он рисовал для тех, кто умеет слышать тишину.
Спасибо, что не сдался, когда мир рухнул.