Октябрьский Филипп Сергеевич

23 октября 1899 - 8 июля 1969

Филипп Сергеевич Октябрьский (Иванов)
1899 — 1969

Вместо моря — дорога в телеге
Если бы судьба распорядилась иначе, он так и остался бы Ивановым, крестьянским сыном из тверской глуши, навсегда привязанным к плугу. Россия начала века для таких, как он, была либо бесконечным полем, либо лямкой на пристани. Родись он в семье потомственных дворян, его путь мог бы лежать через Морской кадетский корпус, но деревенский мальчишка, чья фамилия была такой же простой, как запах свежего сена, пробивался к флоту иначе. Чужой мир штормов и бронзовых пушек открылся ему не по праву крови, а по праву упрямства. Первый шаг к океану был сделан в валенках, разбивающих грязь проселочной дороги.

Кочегар на пути к капитанскому мостику
Вместо гимназии — работа на железной дороге, вместо офицерского бала — черные трюмы пароходов. Когда грянула революция, у многих она отняла дом, но ему дала шанс. В двадцать лет он уже матрос Балтийского флота, но не по призванию, а по железной необходимости выжить. Позже, в двадцать пятом, когда страна искала новые кадры, он сменил фамилию на Октябрьский — жест скорее политический, чем поэтический. Он шел по флотским ступеням не прыжками, а долгими вахтами: от командира катера до начальника штаба. В тридцать девятом, еще до большой войны, он уже командовал Черноморским флотом — человек, который когда-то чистил котлы, теперь решал, куда пойдут эскадры. Другая страна, быть может, оставила бы его механиком на торговом судне, но Советский Союз дал ему в руки линкоры.

Севастополь: приказ не сдаваться
В июне сорок первого он не растерялся: первым же ударом нанес авиаудар по Констанце, показав, что Черное море — не немецкое озеро. Когда враг подошел к Севастополю, он стал тем, кто отказался от мысли бросить город. Оборона длилась 250 дней — и это его личная битва, где каждая бомбежка была риском похоронить адмирала в известняковых скалах. Вместо того чтобы эвакуироваться в безопасный штаб, он оставался в осажденном городе до последней возможности, пока не был ранен и вывезен на Кавказ. Другой командир мог бы списать неудачи на превосходство противника, но он требовал от флота невозможного — держать море запертым для врага. А в сорок четвертом, когда Крым вернулся, именно его корабли первыми вошли в освобожденный Севастополь. Он стоял на мостике и смотрел на дымящиеся развалины, которые предстояло отстроить заново.

Характер из черного гранита
Он не был баловнем судьбы и не знал снисхождения к себе. Сослуживцы запомнили его жестким, иногда до резкости, не терпевшим расхлябанности. Он курил папиросы одну за другой, когда решалась судьба конвоя, и мог молчать часами, перемалывая в голове тактическую карту. Личное горе — гибель дочери на войне — он пережил с той же глухой замкнутостью, с какой принимал доклады о потерянных кораблях. В характере не было внешнего блеска, была только внутренняя, почти стальная пружина. Другой человек на его месте, возможно, ушел бы в тень после войны, но он остался на флоте, командуя Черноморским и позже другими базами, пока в пятьдесят пятом не ушел на пенсию по состоянию здоровья.

Возвращение на камни
Звезду Героя он получил не сразу после войны, а только в пятьдесят восьмом — за стойкость, которую, как посчитали, нужно было отблагодарить отдельно. Он умер летом шестьдесят девятого, когда Черное море было уже мирным. Его тело, согласно завещанию, кремировали, а прах захоронили на Малаховом кургане — на том самом месте, где земля была перепахана снарядами, где он командовал и где не сдался. Если бы он остался Ивановым, его могила затерялась бы в тверских полях. Вместо этого его имя выбито на граните над севастопольской бухтой.

Над курганом, где спит адмирал, ветер уже не пахнет порохом — только морем и горькой полынью.
Спасибо за то, что в самые черные дни не ушел с мостика, когда корабль звался — Родина.