10 ноября 1929 - 15 декабря 2019
Михаил Фёдорович Ненашев
1929 — 2019
**Голос эпохи, который не сбился с тона**Он появлялся в коридорах власти в тот самый момент, когда старые стены начинали трещать. Его не было среди тех, кто рубил с плеча или кричал с трибуны. Ненашева всегда видели чуть в стороне — внимательным, чуть усталым взглядом оценивающим происходящее. Он был не из трибунов, а из тех, кто держит в руках рычаги тишины и слова, и в конце восьмидесятых эти рычаги оказались в его руках. Председатель Гостелерадио — пост, равносильный министерству правды в эпоху, когда правда менялась ежечасно.
**Из тишины архивов — в гул редакций**Его путь начался не на площади, а в кабинете. Историк по образованию, он долгие годы провел в тиши партийных архивов и издательских отделов. Эта школа научила его не столько говорить, сколько слушать и взвешивать. Он знал цену каждому слову, напечатанному на бумаге, задолго до того, как ему доверили целую газету. «Советская Россия» под его началом была не крикливым рупором, а солидным, вдумчивым изданием, где даже официальные тексты звучали с оттенком интеллигентности. Он строил карьеру не на лозунгах, а на ответственности за сказанное.
**Между молотом и наковальней**Главным редактором он был по призванию, а председателем Госкомиздата и Гостелерадио — по велению хаотичного времени. Эти годы, с 1986-го по 1990-й, были, пожалуй, самыми сложными в истории советских медиа. Сквозь цензурные сети прорывались потоки «гласности», старые скрепы лопались. И он, этот спокойный, педантичный человек, оказался на самом гребне. Он не запрещал одиозные программы сгоряча, но и не открывал все шлюзы. Его работа напоминала попытку управлять плотиной, в которой уже появились трещины. Он пытался сохранить управляемость, не впадая в обскурантизм, — задача почти невыполнимая.
**Последний страж системы вещания**Его кабинет в Останкино в 1989-м был местом паломничества. Сюда приходили и ярые демократы, проталкивая свои программы, и консерваторы, жалуясь на «развал». Он выслушивал всех, курил одну папиросу за другой, его лицо, обычно непроницаемое, иногда выдавало глубочайшую усталость. Он понимал, что эпоха монолитного вещания уходит, но как профессионал отвечал за технику, эфир, людей. Под его подписью уходили в эфир и последние парады, и первые прямые линии с оппозицией. Он был не идеологом, а главным инженером рушащегося медиа-дома.
**Интеллигент у руля пропаганды**Внешне — классический аппаратчик в строгом костюме. Но в разговоре, в редких публичных выступлениях сквозила неожиданная глубина и даже некоторая отстраненность историка, наблюдающего за процессом со стороны. Он не кипел страстью, как многие реформаторы, и не цеплялся за догмы, как охранители. В нем чувствовалась внутренняя опора — не на партийный устав, а на некую личную культуру долга и слова. В кулуарах его уважали даже противники за порядочность и профессионализм.
**Наследие человека, который записывал**Когда всё кончилось и большие кабинеты опустели, он не ушел в политические склоки. Он вернулся к тому, с чего начинал, — к слову, но теперь как мемуарист и историк. Его книги о перестроечных годах — не оправдания, а скрупулезная, детальная хроника краха системы изнутри. Он стал летописцем собственной эпохи, сохранив для истории голоса, решения, атмосферу тех дней, когда он сам был одним из тех, кто решал, что услышит страна.
Память о нем — это память о последней попытке сохранить разум в медиа-хаосе.
Благодарность за честность летописца в эпоху всеобщего забвения.
