5 февраля 1915 - 1995
Морхаджи Бамбаевич Нармаев
1915 — 1995
🕯 Степной летописец, которого знали по голосам других
О нем редко говорили впрямую. Чаще — через того, кто у него учился, с кем он спорил до хрипоты в прокуренных комнатах Калмыцкого научно-исследовательского института, или через женщину, которая ждала его с фронта и не дождалась прежним. Он не был громогласным трибуном; он был тем, кто, сидя в тени, заставлял светиться других. Учитель находил в нем ту самую «калмыцкую упрямую жилку», которая не позволяла бросить ни строку, ни научную гипотезу. Соперник, академик из Москвы, снисходительно пожимал плечами, читая его работы по агролесомелиорации, но потом вдруг начинал цитировать их на конференциях — нехотя, сквозь зубы, но с уважением. Предатель, тот, кто в трудные годы шепнул «куда лезешь, степняк», через десять лет сам пришел просить предисловия к своей книге. И он написал его — без злобы, с той сухой калмыцкой справедливостью, которая горше любого упрека.
Учитель, подаривший словоНачало его было не в столичной библиотеке, а в прикаспийской степи, где ветер выдувает из памяти всё лишнее. Первым наставником стал не профессор, а старик-джангарчи, чей голос звучал как треск костра: он заставил мальчика запомнить сотню строк из «Джангара» и обещал, что тот станет «хозяином слов». В Элисте нашёлся учитель русского языка — ссыльный интеллигент, который ночами переписывал для него томики Пушкина. «Без корней, Морхаджи, ты — перекати-поле. А с ними — дерево», — говорил он. Эти корни он потом поливал всю жизнь — калмыцкими фольклорными мотивами, алыми строчками о войне, точными формулами агрономии.
Дорога через войну и пустынюСоперником ему стала сама эпоха. Когда началась война, он ушел на фронт не поэтом, а артиллеристом. Там, в перерывах между залпами, он записывал стихи на обрывках газет, и командир, прочитав однажды, сказал: «Ты, Нармаев, не в пушку, а в слово бей». После войны было возвращение в выжженную степь, где вместо воды — песок, вместо надежды — голод. Именно тогда он разглядел в этом песке науку: агролесомелиорацию, которая должна была удержать жизнь на родной земле. Любовь, тихая и долгая, ждала его в тылу, шила кисеты, растила детей, а когда он вернулся израненный, просто сказала: «Я знала, что ты придешь». И он написал о ней поэму, где главной метафорой стал колодец в степи.
Главное дело: когда наука рифмуется с поэзиейОн стал доктором сельскохозяйственных наук, но в Калмыкии его знали не только как ученого. Ученики вспоминали, как он читал лекции: на доске чертил схемы лесополос, а потом вдруг начинал цитировать древние калмыцкие благопожелания, и агрономия превращалась в поэзию. Его книги по закреплению песков лежали на столах рядом с томиками Блока. В его кабинете пахло полынью и табаком, и он мог одновременно править диссертацию аспиранта и дописывать драму для Калмыцкого театра. Предатель, который когда-то назвал его «выскочкой», позже скажет на юбилее: «Он заставил степь давать урожай не только хлеба, но и смысла».
Человек, который не искал славыОн был неудобен: резал правду в глаза, не кланялся начальству, мог встать и уйти с заседания, если чувствовал фальшь. Характер имел тяжелый, как калмыцкий чай с солью. Но тот, кого он считал своим учеником, рассказывал: «Он умел слушать молчание. Посидит с тобой, помолчит, а потом скажет такое, что жизнь переворачивается». Он не терпел суеты и писал медленно, выверяя каждое слово, будто сажал дерево — так, чтобы корни ушли глубоко.
Наследие, вплетенное в землюОн ушел в 1995 году, оставив после себя не только тома научных трудов и стихов, но и живые лесополосы, которые и сегодня держат песок, и спектакли, которые идут на сцене Национального театра. Соперники замолчали, предатели рассыпались в комплиментах, а ученики до сих пор повторяют его фразу: «Писатель без науки — свирель без тростинки, ученый без поэзии — колодец без воды». Его имя носят улица в Элисте и школа в родном поселке, но главное — в степи, где ветер поет его стихи, а лесополосы шепчут его имя.
Он ушел в землю, чтобы она помнила, как ее любить.
Спасибо за то, что соединил строку и корень.