Момджян Хачик Нишанович

25 февраля 1909 - 22 января 1996

Хачик Нишанович Момджян

25 февраля 1909 — 22 января 1996

Репортаж из времени

В зале Института философии было душно, даже когда открывали окна. Он сидел в первом ряду, невысокий, с плотной фигурой человека, привыкшего к долгим спорам. Говорил негромко, но каждое слово — будто вбивал гвоздь. Его слушали, затаив дыхание, хотя многие не соглашались. В 1985 году, получая премию имени Плеханова, он не улыбался. Только слегка кивнул, словно принимая то, что давно ему причиталось. Таким я запомнил Хачика Нишановича.

Мальчик из Эривани

Он родился в семье, где знали цену книгам. В 1909 году Эривань была пыльным, но живым городом, где на базарах спорили о политике, а в домах прятали запрещённые брошюры. Маленький Хачик рано понял: слово может быть опаснее кинжала. Отец, ремесленник, часто брал его в мастерскую, где пахло кожей и потом, но вечерами читал вслух. Мальчик запоминал стихи на армянском, русском, фарси — и уже тогда, в детстве, начал чувствовать, что истина не лежит на поверхности, её нужно добывать, как руду.

Путь через идеологии

1920-е годы — время, когда всё рушилось и строилось заново. Молодой Момджян, как и многие, увлёкся марксизмом, но не как догмой, а как инструментом анализа. Он учился в университетах, где профессора боялись говорить свободно, а студенты шептались в коридорах. Хачик Нишанович быстро понял: философия — это не пересказ учебников. Это живая борьба идей. Он начал писать статьи, где, не нарушая рамок, умудрялся ставить вопросы, от которых у цензоров холодели руки.

Главное дело: философия как судьба

Его magnum opus — работы по истории философии, особенно по французскому Просвещению. Но я помню не столько книги, сколько его доклады. Он никогда не читал с листа. Закрывал глаза, делал паузу — и начинал говорить так, будто сам был свидетелем разговоров Вольтера и Дидро.

В 1960-е и 1970-е годы, когда догматизм душил мысль, Момджян оставался островком ясности. На его семинарах в МГУ студенты впервые слышали, что Гегеля можно критиковать, а Маркса — анализировать, а не только цитировать. Он не боялся спорить с коллегами, но делал это без злобы. Однажды, после ожесточённого спора о природе общественного прогресса, он протянул оппоненту яблоко: «Не нервничайте. Истина никуда не уйдёт, а мы — уйдём».

Личность: упрямство и мудрость

Внешне — суров, с резкими чертами лица и тяжёлым взглядом. Внутри — мягкий ироничный человек, обожавший анекдоты. Он мог рассмешить аудиторию одной фразой, а через минуту — заставить её плакать. Помню, как после лекции он сидел в буфете, пил чёрный кофе без сахара и слушал молодого аспиранта. Никогда не перебивал. Только кивал. А потом сказал: «У вас хорошая голова, но слишком много уверенности. Философия начинается, когда вы сомневаетесь».

Наследие

Сегодня его имя — не в каждом учебнике. Но те, кто слышал его живьём, помнят: это был человек, который не боялся мыслить. В эпоху, когда мысль часто заменяли лозунгом, он оставался философом в классическом смысле — ищущим, сомневающимся, точным.

Он ушёл в 1996 году, в январе, когда Москва была серой и мокрой. Казалось, что вместе с ним ушло что-то очень важное — честность, которой так не хватает теперь.

Спасибо, Хачик Нишанович, за то, что в мире готовых ответов вы учили нас задавать правильные вопросы.