9 сентября 1940 - 3 июня 1973
Валерий Михайлович Молчанов
1940 — 1973
**Взлёт, который оборвался в небе**Он был одним из тех, кого в ОКБ Сухого называли «золотым фондом» — молодым, но уже с удивительно точной интуицией пилота и холодным, расчётливым умом инженера. Мы видели его на аэродроме в Жуковском: подтянутый, с внимательным, немного усталым взглядом, который всегда был устремлён вверх, будто он даже на земле продолжал мысленно прокладывать маршрут. Его руки, спокойно лежавшие на столе в столовой лётно-испытательной станции, казались созданными для штурвала, а не для рукопожатий. Он не был говорлив, но когда речь заходила о машинах, его тихий, ровный голос становился весомым и авторитетным.
**Мальчик с аэродрома за забором**Его детство прошло в тени взлётной полосы, хотя формально он родился в Москве. Мы знали, что мальчишкой он часами мог стоять у сетчатого забора, впиваясь глазами в уходящие в небо серебристые стрелы. Небо было не мечтой, а данностью, единственно возможной средой обитания. Он не бредил романтикой полёта — он изучал его как ремесло, ещё до того, как впервые сел за штурвал. Говорили, что в школе он мог с закрытыми глазами начертить схему двигателя, а его тетради по физике были испещрены не формулами, а эскизами плоскостей и расчётами нагрузок. Это была не страсть, а призвание, осознанное и выстраданное.
**Путь сквозь строй виражей**Он пришёл в испытатели не по парадной лестнице славы, а через жёсткую школу строевых полков. После училища — служба в строевых частях, где он оттачивал мастерство, летая на серийных машинах. Мы замечали, как эта практика отразилась на его стиле: он был лишён бравады, каждое его действие в кабине было выверено и минималистично. Он не покорял небо — он договаривался с ним, понимая его законы лучше, чем законы улицы, по которой ходил. Когда он переступил порог ЛИИ, было ясно: этот парень пришёл не за звёздами на погоны, а за работой. Тяжёлой, ежедневной, часто невидимой миру.
**Работа с «сырым» металлом**Его главным делом стали не показательные выступления, а та кропотливая, опасная работа, о которой не пишут в газетах. Он испытывал системы автоматического управления первых советских сверхзвуковых машин, тех самых, что потом стали грозой неба. Я помню, как после сложных полётов на прототипах Су-15 и Т-4 («сотке») он выходил из кабины не уставшим, а сосредоточенным. Снимал шлем, проводил рукой по коротко стриженным волосам и сразу шёл к инженерам. Его отчёты были краткими, но невероятно ёмкими: «В таком-то режиме машина «зарывается», нужна поправка в алгоритме. Три градуса». Он чувствовал самолёт как продолжение своей нервной системы, улавливая малейшую фальшь в поведении ещё «сырой» машины.
**Тихий человек в шумном цеху**Вне кабины его было легко не заметить. Он избегал шумных компаний, не участвовал в аэродромных байках. В столовой чаще сидел один, листая техническую документацию или просто глядя в окно на линию горизонта. Но когда в разговоре специалистов возникал тупик, все невольно оборачивались к нему. Он не вскакивал, не перебивал. Просто поднимал глаза и тихо предлагал решение, которое лежало на поверхности, но было видно только ему. В его спокойствии была не робость, а колоссальная внутренняя концентрация, запас прочности, который, казалось, никогда не иссякнет.
**Обрыв на пике**Тот день, 3 июня, был обычным рабочим. Испытательный полёт на Су-15. Ничто не предвещало беды — так всегда и бывает. Машина, которую он знал до винтика, внезапно вышла из повиновения на малой высоте. У него не было ни метра, ни секунды для манёвра. Мы, стоявшие на КДП, видели лишь внезапную вспышку и чёрный дым над лесом у Раменского. Тишина после этого оглушала больше любого взрыва. Расследование показало отказ техники, той самой, которую он призван был обуздать. Железная логика профессии: испытатель всегда находится на острие, где встречаются гений конструктора и неумолимость физики.
Он так и остался в том небе, куда всегда смотрел.
Спасибо за каждую машину, что взлетела после него, став чуть безопаснее.