Мазырин Виктор Александрович

30 мая 1859 - 1919

Виктор Александрович Мазырин

1859 — 1919

Человек, который выбрал Москву вместо Лондона

Будь его отцом не купец первой гильдии, а, скажем, провинциальный священник, всё сложилось бы иначе. Не было бы ни поездки в Англию, ни той дерзкой свободы, с которой он чертил свои проекты. Но Виктор Александрович Мазырин родился в семье, где капитал позволял быть смелым. И он распорядился этим капиталом не как наследник, а как творец. Решив, что Москва — лучшая сцена для архитектора, он променял туманный Альбион, где мог бы делать добротные викторианские особняки, на город, где всё дышало поиском нового.

Вместо крепостного — путешественник

Если бы его сверстником был крестьянский мальчик из Рязанской губернии, он бы никогда не увидел Парижских выставок. Но судьба распорядилась иначе: Мазырин с юности впитывал не только классические каноны, но и лондонские парки, и готические соборы. Вместо того чтобы корпеть над учебниками в захолустном училище, он уже в юности знал, что архитектура — это диалог с миром. Его детство прошло не в бедности, а в предчувствии путешествий. Он научился смотреть на формы зданий так, как смотрят на живые существа — с любопытством и желанием понять их душу.

Вместо академии — собственный поиск

Время, когда он начинал, было странным. Другие архитекторы копировали итальянские палаццо или русские терема. Мазырин мог бы пойти по этому пути — стать добросовестным подражателем, каких много. Но нет: он выбрал модерн, стиль, который в России тогда называли «декадентством». И здесь сказалась его поездка в Испанию. Вместо того чтобы строить очередной доходный дом, он привез оттуда не сувениры, а ощущение мавританской сказки. Именно это ощущение, смешанное с московским купеческим размахом, и дало миру особняк, который стоит на Воздвиженке.

Особняк, который могли не построить

Главное дело его жизни могло не случиться. Если бы Арсений Морозов не был племянником Саввы Морозова, если бы он не захотел перещеголять родню. Или если бы Мазырин, испугавшись критики, сделал проект «поприличнее». Но архитектор рискнул. Особняк на Воздвиженке — это не просто дом. Это вызов, брошенный всему спокойному, классическому, привычному. Ракушки, морские коньки, веревки из камня — Мазырин слепил из камня то, что обычно рисуют только в снах. И когда Москва ахнула, когда граф Толстой назвал здание «глупостью», а императрица — «китайской шкатулкой», он уже знал: этот дом переживет и критиков, и хозяина, и самого архитектора.

Характер, который не искал компромиссов

Был ли он счастлив? Вряд ли. Архитекторы модерна редко бывают счастливы при жизни. Их обвиняют в безвкусице, их проекты считают чудачеством. Мазырин мог бы стать удобным — строить добротные здания в неорусском стиле, угождать заказчикам. Но он был человеком, который выбирал форму, а не выгоду. Он любил изгибы линий больше, чем ровные счета. И когда грянула революция, когда время модерна кончилось, он остался не у дел. Не потому, что был плохим архитектором, а потому, что его мир — мир причудливых фасадов и капризных орнаментов — рухнул вместе со старой Москвой.

Наследие, которое пережило эпоху

Умер он в 1919 году, в хаосе и забвении. Казалось, его имя исчезнет навсегда. Но не исчезло. Потому что особняк на Воздвиженке, который при советской власти называли «Домом дружбы», а потом — просто «Домом приемов», оказался сильнее времени. Он стоит и сейчас. И каждый, кто проходит мимо, видит не просто здание, а застывшую музыку. Мазырин проиграл в своей эпохе, но выиграл в вечности. Его дом стал символом той самой «иначе возможной» Москвы — города, где купец мог заказать мавританский замок, а архитектор — построить его.

Он мог бы быть англичанином, но стал москвичом.
Спасибо за то, что превратил каприз в искусство, а дом — в легенду.