Мартынов Алексей Петрович

18 марта 1920 - 29 декабря 1994

Алексей Петрович Мартынов

1920 — 1994

Тот, кто увёл строй от смерти

Для курсанта лётного училища он был голосом из наушников, который ругался матом и требовал невозможного — «тяни, гад, тяни!». Для командира полка — вечной головной болью, упрямцем, который норовил переписать тактику на свой лад. Для механиков — тем, кто ночевал в ангаре, проверяя каждую заклёпку собственными пальцами. А для экипажей, что возвращались на базу с простреленными плоскостями, — тем самым, кто увёл строй от смерти, когда уводить было уже некуда. Его называли «батей», «замком», «стариком» — но никто не называл трусом.

Между штурвалом и звёздной картой

Деревенский мальчишка, выросший в глухомани за Уралом, впервые увидел самолёт не в небе — на картинке в потрёпанном журнале, принесённом сельским учителем. Учитель, фронтовик Первой мировой, бывший артиллерист, сам не летал, но знал одно: небо — единственное место, где человек может быть свободнее бога. «Ты, Петрович, зрячий на высоту», — говорил он мальчишке, глядя, как тот часами сидит на крыше сарая, задрав голову. Этот учитель, скрипец и философ поневоле, подарил ему не просто книжку по аэродинамике — он подарил направление, от которого не сворачивают.

Соперничество в разреженном воздухе

В училище нашёлся тот, кто стал его главным раздражителем — лейтенант Корсак, бывший лётчик-инструктор, переведённый в строй за «излишнюю инициативу». Корсак летал красиво, ювелирно, с выверенной элегантностью, и презирал Мартынова за его «рабоче-крестьянский почерк» в пилотировании — грубый, резкий, но невероятно эффективный. Они не выносили друг друга до конца войны. Но именно Корсак, когда звено Мартынова попало в огненный мешок под Берлином, на свой страх и риск отвлёк на себя истребители прикрытия, позволив штурмовикам уйти. За два дня до Победы он сам не вернулся. Мартынов молчал об этом сорок лет.

Женщина, которая считала ворон

Жена его, Антонина, работала диспетчером на аэродроме. Она не ждала его у взлётной полосы со слезами — она следила за его точкой на радаре, сжимая наушники так, что костяшки белели. Он уходил на задание, она поднимала в воздух чужие машины — и молилась скороговоркой в паузах между командами. Однажды, когда самолёт Мартынова заходил на посадку на одном двигателе, дымя и теряя высоту, она не отключила микрофон, и весь аэродром услышал: «Ну давай, ну давай, родной, я здесь, я держу». Это не было нарушением устава. Это было её единственное оружие.

Тень предательства

В 1944 году в эскадрилье завелся «стукач», доносивший на тех, кто позволял себе «пораженческие разговоры» после тяжёлых вылетов. Мартынов подозревал одного, потом другого — оказалось, что стучал парень, которого он сам вытащил из горящего бомбардировщика. Тот написал донос на командира звена, якобы тот «не верит в наступление». Мартынов тогда пошёл к особисту и сказал: «Если я сяду, вы летать будете?» — и донос сожгли при нём. Но предательство это осталось занозой: он никогда больше не брал того парня в экипаж.

Ученик, который перерос учителя

В начале пятидесятых к нему в эскадрилью попал юнец, лейтенант Кравченко, — наглый, талантливый, с реакцией сокола. Он считал, что старые приёмы никуда не годятся, и спорил по любому поводу. Мартынов гонял его на полигоне до седьмого пота. А когда тот разбил учебную машину из-за дури и переоценки сил, не стал писать рапорт — посадил перед собой и сказал: «Ты живой, значит, будешь летать». Через двадцать лет Кравченко стал генералом, командовал дивизией. Он приезжал к старику домой, сидел на кухне и называл его «Учитель» с большой буквы. Мартынов отмахивался, но глаза его светились.

Небо, которое не отпускает

После войны он мог бы уйти на лёгкие должности, но остался в строевой авиации до сорока пяти лет. Летал на реактивных, осваивал новые машины, когда зубной скрежет и ломота в спине уже кричали своё. Майорская звезда на погоны легла лишь в 1975-м — за выслугу, а звание Героя он получил за тот самый бой, когда вывел из окружения девятку Илов, потеряв убитыми стрелка и пушку, но сохранив экипажи. В отставке он не смотрел в небо. Говорил: «Крыша болит». Но когда над городом пролетали военные борта, он первым поднимал голову.

На этом аэродроме до сих пор не гаснет свет в диспетчерской — кто-то дежурит для тех, кто может не вернуться.

Спасибо за то, что уводил строй от смерти — и учил этому других.