Мариинский Евгений Пахомович

27 января 1923 - 22 марта 1993

Мариинский, Евгений Пахомович
1923 — 1993

В небе над Берлином
Его «Як» был узнаваем на аэродроме. Не по номеру, а по манере — резкой, почти дерзкой посадке, после которой он выскакивал из кабины, снимал шлем и проводил рукой по взмокшим вискам. Мы, механики, знали: если Мариинский вернулся так, значит, работа была горячей. Он не был самым говорливым в полку, но когда он молча изучал карту перед вылетом, в его взгляде читалась не просто готовность, а холодная, выверенная решимость. Казалось, он уже там, в синеве, просчитывая виражи за минуты до того, как мотор взревет по-настоящему.

Истоки у тихого Дона
Родом он был из донских степей, из хутора, где небо кажется бескрайней чашей, опрокинутой над землёй. Говорили, летать он мечтал с тех пор, как впервые увидел агитсамолёт, приземлившийся на окраине станицы. Эта ширь, должно быть, и поселила в нём ту особую пространственную зоркость, что так отличала его в воздухе. Война застала его в аэроклубе, и путь от учебной «утки» до боевого истребителя оказался на удивление коротким и стремительным. Небо из мечты стало суровой работой, которую он принял без лишних слов.

Стальная школа фронта
На фронт он попал в самое пекло — под Сталинград. Помню, как после первого боевого вылета он долго сидел в уголке, курил, не глядя на окружающую суету. Не страх, нет. Он осваивался, привыкал к новому языку, где словами были разрывы зениток, а фразами — ломаные линии виражей в погоне за «мессером». Каждый бой был уроком, который он запоминал с первого раза. Его мастерство росло не по дням, а по часам: сначала осторожная охота, потом — уверенное преследование, и наконец, та самая отвага, граничащая с искусством, когда он начал вести за собой других.

Командирское звено
К 1944 году он уже водил в бой звено. И это было не просто тактическое подразделение — это был отлаженный механизм, где каждый пилот понимал командира с полуслова, а то и без слов. Его тактика была жёсткой и умной. Он не бросался в лобовые атаки без нужды, предпочитая зайти со стороны солнца или использовать облачность. Особенно он отличился в небе над Одером, прикрывая наши переправы. Там, где немецкая авиация пыталась сорвать наступление, его звено стояло насмерть. За те бои, за лично сбитые семнадцать вражеских самолётов и безупречное командование, ему и было присвоено высшее звание.

Человек из стали и тишины
Вне кабины он был сдержан, даже немного замкнут. Не любил пафосных речей о героизме. На вопросы о подвигах отмахивался: «Работал, как все». Любил возиться с моторами в нелетную погоду, что-то объясняя молодым техникам тихим, хрипловатым голосом. А ещё у него был странный ритуал: перед каждым вылетом он на минуту замирал, глядя куда-то вдаль, будто сверяясь с невидимым компасом. Только потом решительно надевал перчатки.

После последнего вылета
Войну он закончил в Берлине. А после — снова небо, уже мирное, испытательская работа. Он не стал генералом, не рвался к высоким постам. Просто летал, учил молодых, оставаясь для нас эталоном пилота — человека, для которого небо было не службой, а судьбой. Его звезда Героя не blindingly сияла на парадах, а тихо хранилась среди других наград, как память о том, что главное — не громкая слава, а выполненный долг.

Его «Як» давно стал музейным экспонатом, но кажется, будто он всё ещё ждёт своего пилота.
Спасибо за чистое небо, Евгений Пахомович.