7 ноября 1923 - 4 января 2010
Сергей Иосифович Манякин
1923 — 2010
Человек из стали и хлебаЕсли бы вы искали его в толпе на каком-нибудь совещании в обкоме семидесятых, то вряд ли сразу заметили. Невысокий, коренастый, с упрямым подбородком и внимательным, чуть усталым взглядом из-под очков. Он не излучал того пламенного ораторского жара, которым славились иные партийные боссы. Его сила была иной — в тихой, почти физически ощутимой основательности. Казалось, он не говорит, а вбивает слова, как сваи. И за этой внешней сдержанностью скрывалась колоссальная, поистине сибирская энергия, направленная на одно: чтобы люди жили лучше. Не в лозунгах, а в кирпиче домов, тоннах зерна, километрах дорог.
Корни, уходящие в пластРодом он был из самой что ни на есть народной толщи — из крестьянской семьи в алтайской глубинке. Война забрала юность, как и у миллионов. Он не любил об этом распространяться, но те, кто был рядом, знали: фронт, тяжелое ранение, госпиталь. Эта закалка — и деревенская, и солдатская — навсегда отпечаталась в его характере. После Победы он не пошел по стопам многих, рвавшихся в столицы. Вернулся в свою стихию — в землю, в хозяйство. Начинал агрономом, и этот запах степной пыли, смешанный с бензином от тракторов, он, кажется, чувствовал кожей даже потом, в кабинете с ковровой дорожкой.
Путь хлеборобаЕго карьера — не головокружительный взлет, а медленное, неуклонное восхождение по самой что ни на есть хозяйственной лестнице. Район, область. Он рос вместе с порученной ему землей. Помню, как в конце шестидесятых о нем заговорили всерьез: молодой, но уже опытный руководитель, вытянувший отстающее сельское хозяйство целого региона. В нем видели не кабинетного теоретика, а практика, который сам прошел плугом каждую борозду, знал цену хлеба и труда. Москва обратила на это внимание. Его стиль был прост: меньше совещаний, больше работы на местах. Он мог неожиданно появиться на отдаленном токе или в ремонтной бригаде, задать пару неудобных вопросов и, хмурясь, записать что-то в потрепанный блокнот.
Главный инженер областиПик его государственной службы пришелся на Омск. Более двадцати лет он возглавлял этот огромный промышленный и аграрный край. Это была эпоха его настоящего созидания. При нем город и область изменились до неузнаваемости. Он не просто строил — он создавал систему. Новые микрорайоны, мост через Иртыш, который стал визитной карточкой, театры, институты, мощнейший нефтехимический комплекс. Но и здесь, среди гигантов индустрии, он оставался тем самым хлеборобом. Его личной болью и гордостью было сельское хозяйство Прииртышья, которое он вывел в число лучших в стране. Он умел разговаривать и с академиком, и с дояркой на одном языке — языке дела.
Характер, отлитый в СибириЛичным обаянием он не блистал. Мог быть резок, требователен до суровости. Не терпел разгильдяйства и пустой болтовни. Но за этой строгостью люди видели редкую справедливость и абсолютную неподкупность. Он жил скромно, без малейших признаков барства. Говорили, что его кабинет всегда был открыт для любого, у кого было серьезное дело. Он не создавал вокруг себя круга льстецов, предпочитая держаться немного особняком. Это был человек-монолит, чья внутренняя сила и уверенность не нуждались в внешних подтверждениях.
Отпечаток на городе и памятиПосле ухода на пенсию он не растворился. Его уважали как патриарха, к мнению которого прислушивались. Уже в новые, непростые времена, он оставался символом стабильности и преданности своему краю. Сегодня, глядя на широкие проспекты и целые кварталы Омска, на его по-прежнему мощный агрокомплекс, понимаешь — это и есть его самый весомый памятник. Не бронзовый, а живой, из бетона, асфальта и колосящихся полей.
Его Омск стоит — и в этом его главная награда.
Спасибо за каждый кирпич в фундаменте нашего города.
