30 сентября 1917 - 16 марта 2015
Лощиц, Михаил Фёдорович
1917 — 2015
Учитель, который не искал славыСтуденты истфака МГУ послевоенной поры запомнили его иначе: не как будущего генерала, а как нервного, худого лектора, который, поправляя очки, говорил о войне шёпотом. Для них он был Михаилом Фёдоровичем — тем, кто однажды прервал лекцию и вышел в коридор, чтобы не заплакать при упоминании Хатыни. Он никогда не учил военному делу. Он учил видеть войну не через карты штабов, а через письма, которые пахнут порохом и потом. Позже, когда его собственные корреспонденты из «Красной звезды» возвращались из Афганистана, они везли ему не только тексты — они везли ему осколки. Потому что знали: он прочтёт между строк то, что не напечатают никогда.
Соперник, которого уважалиУ редакции «Красной звезды» было два полюса. Один — главный редактор, другой — его зам, Лощиц. В те годы, когда газета была голосом армии, конкуренция шла не за кресла, а за правду. Соперники по цеху, другие военкоры, знали: Михаил Фёдорович никогда не вычеркнет чужую фамилию из подписи. Он умел проигрывать материал так, чтобы автор чувствовал себя победителем. Однажды, когда один из репортёров принёс слабый очерк, Лощиц не стал его переписывать — он просто молча положил поверх лист с заметками на полях. Тот репортёр переписывал текст трижды, пока не понял: его не хотят уничтожить, его хотят научить. В редакции шептались, что Лощиц — единственный, кто может спорить с «верхом» и не быть при этом раздавленным.
Любовь, которая осталась в письмахЖена Михаила Фёдоровича, Вера Павловна, знала его по почерку. За двадцать лет он написал ей около четырёхсот писем — с фронта, из командировок, из госпиталей. В одном из них, датированном мартом 1944-го, есть строчка: «Я пишу это под гул канонады, и мне кажется, что я слышу, как ты вздыхаешь во сне». Вера Павловна рассказывала, что он никогда не целовал её при детях, но каждое утро ставил перед ней чашку чая с двумя кусочками сахара — как в том военном году, когда сахар был дороже золота. Она была его единственным читателем до того, как он стал редактором. Именно она настояла, чтобы в 1945-м он не демобилизовался, а пошёл в журналистику. «Ты умеешь говорить с теми, кто молчит», — сказала она.
Предатель, который не сломалВ 1968 году, когда Лощиц уже был первым заместителем главного редактора, кто-то из коллег написал донос. Суть была проста: «недостаточно партийный подход к освещению событий в Чехословакии». Михаила Фёдоровича вызвали в ГлавПУР. Разговор был тяжёлым. Он не оправдывался. Он просто сказал: «Я всю войну писал правду, и теперь не буду писать ложь». После этого его на полгода отстранили от подписи номера. Автора доноса он не искал. Позже, когда тот человек тяжело заболел, Лощиц распорядился помочь его семье с квартирой. На вопрос «зачем?» он ответил коротко: «У зла короткая память. У нас — длиннее».
Ученик, который стал большеСреди тех, кого он воспитал, был и Александр Проханов — ещё не «писатель-пророк», а просто молодой военкор, который пришёл в «Красную звезду» с горящими глазами. Лощиц не ставил его в угол, не учил «правильно писать». Он дал ему одно задание: поехать в стройбат и написать о солдате, который не получил ни одной награды. Проханов вернулся через месяц с текстом, который перевернул его карьеру. Позже он признавался: «Лощиц научил меня видеть героя в том, кто не носит звёзд». Другие ученики стали редакторами в «Известиях», «Правде», на телевидении. Каждый из них хранил в столе одну бумажку — заметку Лощица, написанную карандашом: «Не пиши о том, чего не видел. Даже если очень хочется».
Он ушёл в 2015 году, оставив после себя не мемуары, а молчаливое правило: журналист на войне — это не тот, кто стреляет, а тот, кто записывает последний вздох перед тем, как замолчать самому.
Спасибо, Михаил Фёдорович, за то, что научили нас не бояться правды, даже если она пахнет порохом и солью.
