Ласкари Кирилл Александрович

17 июля 1936 - 19 октября 2009

Кирилл Александрович Ласкари

1936 — 2009

Тот, кто принёс дыхание жизни в академические залы

Его называли «белой вороной» петербургского балета. Не потому что он был плохим танцовщиком — напротив, Кирилл Ласкари владел классической техникой безупречно. Но он слишком часто нарушал негласные правила. Слишком громко смеялся там, где полагалось шептаться. Слишком настойчиво предлагал новое, когда все цеплялись за старое. Он был человеком, который никогда не вписывался до конца, и это спасло его душу. Он не стал памятником самому себе в тридцать лет, как многие его коллеги. Он остался живым — сомневающимся, ошибающимся, но бесконечно честным.

Детство в тени большой войны и большой сцены

Он родился в Ленинграде, в семье, где балет был не профессией, а религией. Его мать танцевала, его дядя ставил спектакли. Мальчику прочили будущее у станка с пелёнок. Но война спутала карты. Блокада, эвакуация, голод — всё это оставило в нём не только физическую слабость, но и странную душевную трещину. Он слишком рано понял, что жизнь может оборваться в любой момент, и это знание сделало его одержимым. Одержимым желанием успеть. Успеть сказать, успеть сделать, успеть станцевать. В послевоенном Ленинграде он вернулся в хореографическое училище не с чувством долга, а с почти болезненной жаждой — доказать, что он есть, что он живой.

Путь, полный падений и рискованных прыжков

В Мариинском театре (тогда Кировском) его заметили быстро. У него была редкая музыкальность и, как говорили критики, «интеллектуальная манера танца». Но Ласкари никогда не был идеальным исполнителем. Он сомневался в каждом своём движении. На сцене он мог сорвать спектакль, если чувствовал фальшь партнёрши или фальшь музыки. Он спорил с дирижёрами, ругался с режиссёрами. Его считали неудобным. Это почти стоило ему карьеры. Но когда он начал ставить сам, случилось чудо. Оказалось, что его неуверенность и вечный поиск — это не недостаток, а инструмент. Он не просто копировал классику, он впускал в неё воздух улицы, запах джаза, ритмы современности. Зрители плакали на его балетах, хотя критики морщили носы.

Главное дело: ломать стены, чтобы построить мосты

Он поставил десятки балетов, но самым важным его спектаклем стал, пожалуй, сам он. Ласкари был одним из первых, кто начал говорить о балете не как о высоком искусстве для избранных, а как о живом разговоре со зрителем. Он писал книги — остроумные, полные самоиронии. Он не боялся признаться, что иногда ненавидел репетиции, что он уставал, что он завидовал более успешным коллегам. Эта честность подкупала. Его балетмейстерские работы для «Русского балета» и других трупп были новаторскими, но он сам никогда не называл себя гением. «Я просто ремесленник, который любит своё дело», — говорил он. И врал. Он был поэтом танца, который случайно родился в теле спортивного мужчины.

Личность: человек, который боялся быть скучным

Друзья вспоминали, что Ласкари мог позвонить в три часа ночи и начать взахлёб читать только что написанное стихотворение. Он не умел ждать. Он не умел молчать. Он боялся тишины, потому что в тишине его настигали сомнения. «Я никогда не знаю, хорош ли мой танец, пока не увижу реакцию зрителя. Их слёзы — моя правда. Их скука — моя смерть», — писал он. Он тратил колоссальное количество энергии на то, чтобы нравиться, и мучительно ревновал к чужому успеху. Это была его главная слабость. Он не умел быть спокойным. И именно эта нервозность, этот вечный надрыв и делали его искусство таким пронзительным.

Наследие: не памятник, а эхо

Ушёл Ласкари тихо, в 2009 году, после долгой болезни. Он не оставил после себя школы в прямом смысле слова. Но он оставил другое — ощущение, что балет может быть умным, ироничным и живым. Он научил целое поколение танцовщиков не бояться быть смешными и не бояться быть настоящими. Его книги, его мемуары, его заметки о балете читают до сих пор — не как учебник, а как исповедь человека, который всю жизнь искал себя и не нашёл, но подарил этот поиск нам.

Память — это когда ты слышишь музыку, даже если на сцене тишина.

Спасибо за то, что не давал нам заснуть.