Лабунцов Дмитрий Александрович

28 сентября 1929 - 13 декабря 1992

Дмитрий Александрович Лабунцов
1929 — 1992

Вместо парадного портрета
Его называли человеком, который заглянул в самое пекло. Буквально. Лабунцов посвятил себя теплофизике — науке о том, как ведет себя материя в экстремальном жаре, когда металл уже теряет форму, а жидкости превращаются в пар за долю секунды. Но за сухими званиями доктора наук и профессора МЭИ стоял не бесстрастный академик, а инженер, который мучительно сомневался: достаточно ли точны его расчеты, чтобы на них можно было положиться, когда решается судьба реактора или космического корабля.

Корни в послевоенном пепле
Лабунцов родился в 1929 году — в год великого перелома, когда страна с хрустом ломала старый уклад. Детство его прошло под грохот войны и в послевоенной нищете. Он не был вундеркиндом из профессорской семьи — он был парнем, который пробивался в науку локтями, хватая знания там, где они плохо лежали. Ошибки первых опытов, сожженные детали, сорванные эксперименты — всё это он пережил, но не как катастрофу, а как неизбежную плату за право понимать огонь.

Путь сквозь искры
В МЭИ он попал не сразу, и не с первого захода. Лабунцов мог стать обычным теплотехником, обслуживающим заводские котлы, если бы не его странная одержимость: ему нужно было знать, что происходит с пузырьком пара в кипящей воде — почему он отрывается, как ускорить его рождение, как заставить кипеть так, чтобы не взорвать установку. В то время советская наука требовала четких ответов и пафосных докладов. Лабунцов же барахтался в неопределенностях, перечеркивал целые страницы расчетов, ругался с коллегами. Его первая крупная статья была отвергнута редакцией — признали «недостаточно фундаментальной». Он обиделся, но не сдался.

Главное дело: как приручить ад
В 1973 году он возглавил кафедру тепломассообменных процессов и установок в МЭИ. Это была вершина его карьеры, но одновременно — ловушка. Административная рутина, бесконечные заседания, давление планов. Лабунцов тосковал по лаборатории. Он не был идеальным руководителем: мог вспылить, накричать на аспиранта за небрежный график, а потом сам же ночью сидел за его столом, перепроверяя данные. Его слабостью была излишняя самоедская дотошность. Он боялся ошибиться публично, но втихомолку признавал свои просчеты в личных записях, которые обнаружили уже после смерти.

Он создал несколько основополагающих методик расчета теплообмена при кипении и конденсации. Этими формулами до сих пор пользуются проектировщики ядерных реакторов и холодильных установок. Но сам Лабунцов знал: формулы — это всего лишь приближение к истине, а истина ускользает, как перегретый пар.

Человек, а не монумент
Коллеги вспоминали его как нервного, склонного к долгим молчаливым паузам человека. Он не умел красиво говорить на пленумах, зато мог часами объяснять запутанную физику процесса какому-нибудь студенту, если видел в его глазах искру. Лабунцов страдал от профессиональной застенчивости: он считал свои работы «мелкой возней» на фоне открытий атомного века. Эта неуверенность в себе, возможно, и заставила его уйти с поста заведующего кафедрой в 1976 году — всего через три года. Он просто решил, что не тянет. Не хватило дипломатической гибкости.

Наследие без пьедестала
Он умер в 1992 году, почти забытый в эпоху рыночных реформ, когда академические заслуги обесценились быстрее рубля. Но те, кто работал под его началом и учился по его книгам, помнят другое: Лабунцов не строил из себя светило. Он честно бился с материей, ошибался, сомневался и оставил после себя не бронзовый бюст, а живые, дышащие жаром расчеты, которые до сих пор работают в тишине машинных залов.

Никто не вспоминает его имя на торжественных собраниях, но каждый раз, когда сложная техника не взрывается от перегрева, это значит, что чей-то расчет оказался верен. Спасибо за твою упрямую честность, Дмитрий Александрович.
Ты не стал иконой — ты остался человеком, который боялся ошибиться и тем самым сделал мир чуть безопаснее. Покойся с миром.