Курлов Василий Иванович

4 января 1923 - 18 октября 1995

Василий Иванович Курлов
1923 — 1995

Человек, который видел тишину после боя

Кажется, в самой его фамилии была заложена какая-то негромкая, но верная сила. Курлов. Не Курлов-гром, не Курлов-победитель, а просто Курлов — парень с рязанской земли, с крестьянской хваткой и солдатской выдержкой. Таким я его и запомнил: невысокий, сухощавый, с чуть прищуренными серыми глазами, которые, казалось, видели всё — и вражеский окоп в степи, и ту самую тишину, что наступает после того, как стихают пушки. Он не любил рассказывать о войне, но когда начинал, голос его становился глуше, а пальцы, лежавшие на коленях, начинали мелко подрагивать, будто вспоминая приклад автомата.

Детство, пропахшее полынью и потом

Родился он в самом начале двадцать третьего, в глухой рязанской деревне, где зимы стояли студеные, а летом земля звенела от кузнечиков. Мальчишкой Васютка, как звала его мать, целыми днями пропадал в полях и лесах — учился читать следы, различать птичьи голоса, затаиваться так, что и в двух шагах не заметишь. Эта лесная наука, которую не преподавали в школе, потом спасла ему жизнь не раз. В семье он был не единственным, но самым смышленым: грамоту одолел быстро, а вот в драку лезть не любил, предпочитая обойти стороной, приглядеться, понять. «Глаза — главное оружие разведчика», — скажет он потом молодым солдатам, и эти слова отольются в их памяти.

Путь, проложенный по картам и по судьбе

Когда грянула война, ему едва исполнилось восемнадцать. В сорок первом он ушел на фронт, попал под Ростов, хлебнул отступления, горечи поражений и той холодной, липкой тоски, когда кажется, что всё кончено. Но он выжил. Выжил и стал солдатом — не просто стрелком, а разведчиком. Пешая разведка — это не про удаль и шашки наголо. Это про умение слиться с темнотой, про шаг, который не слышен даже на сухой земле, про спокойствие, когда пуля прошивает плащ-палатку в сантиметре от позвоночника. Курлов прошел через Украину, Молдавию, Румынию, Болгарию, Югославию. Его полк, 1039-й стрелковый, был частью 223-й дивизии, которая билась на 3-м Украинском фронте. Он носил погоны старшего сержанта и был помощником командира взвода — человеком, на которого равнялись, за которым шли в самую тьму.

Главное дело, за которое дают не медали, а ордена

Я помню тот разговор в тесной землянке, где пахло махоркой и сырой землей. Кто-то спросил его, что было самым страшным. Курлов помолчал, потом ответил: «Когда "языка" берешь, самое страшное — не шум. Самое страшное — когда он смотрит тебе в глаза и понимает, что ты — его смерть». Но он делал эту работу. Хладнокровно, расчетливо, без лишней жестокости. За свои действия летом и осенью 1944 года, когда дивизия форсировала Днестр и дралась на плацдармах, он был представлен к высшей солдатской награде — ордену Славы 1-й степени. Это была уже третья степень ордена, и он получил его за то, что под шквальным огнем провел группу разведчиков в тыл врага, добыл ценные документы и захватил контрольного пленного, который указал расположение огневых точек. За этой скупой строчкой наградного листа стояла ночь, полная смертельного риска, когда каждый шорох мог стать последним.

Характер, выкованный из тишины

На войне он не кричал, не командовал зычно. Его голос всегда был ровным, чуть хрипловатым. Он умел слушать — и людей, и тишину. У него была странная привычка: перед тем как принять решение, он закрывал глаза на секунду, будто заглядывал внутрь себя, сверяясь с каким-то внутренним компасом. Сослуживцы говорили, что у Курлова «нюх на опасность». Но это был не мистический нюх, а опыт, помноженный на внимание. Он никогда не повышал голос на подчиненных, но его спокойное «подумай еще раз» действовало отрезвляюще лучше любого крика. В нем жила та самая крестьянская основательность: если делать — то основательно, если идти в разведку — то вернуться со всеми.

Память, которая не ржавеет

После войны он вернулся в родные места, но не в деревню — осел в небольшом городке, работал на заводе, растил детей. Умер осенью 1995 года, когда страна уже была совсем другой, а память о войне — всё той же. Он не носил наград по праздникам, но я помню, как однажды, перебирая старые фотографии, он остановился на одной, где они стояли всем взводом, и тихо сказал: «Вот все, кто остался. Половины уже нет». Последние годы он часто сидел на скамейке у дома, смотрел вдаль, и, казалось, снова вел свой незримый бой с тишиной.

Благодарность за то, что он научил нас ценить тишину после боя.