Курин Алексей Васильевич

25 апреля 1922 - 24 июня 1995

Алексей Васильевич Курин
1922 — 1995

Человек, который не кланялся снарядам

Я помню его руки — крупные, в тёмных въевшихся осколках земли, с пальцами, навсегда согнутыми в пальцах, будто он всё ещё сжимает спусковой шнур сорокапятки. В сорок пятом, когда ему вручали Золотую Звезду, он стоял навытяжку, и левый рукав гимнастёрки был пуст, но он не позволил себе ни тени сутулости. Такой была стать человека, который в двадцать три года стал легендой не по щелчку газетных страниц, а по праву выжженной земли.

Из глины и хлеба

Его детство пахло перепревшей соломой и дёгтем — обыкновенным, как у всех мальчишек под Рязанью. Курная изба, где в углу чадила лампада, а на столе лежал пахучий ржаной каравай, который мать пекла в русской печи. В школе он не был первым учеником, зато мог завязать узлом гвоздь — силушка в руках жила недетская. В сорок первом, когда из сельсовета пришла повестка, он не замер, не зароптал. Просто снял с гвоздя телогрейку, перекрестился на потускневший образок и вышел за калитку в утренний туман.

Огонь на себя

На фронте он быстро понял главное: артиллерист — это не просто номер расчёта, это последний рубеж. Его сорокапятка, низенькая и юркая, будто припадавшая к земле, стояла на прямой наводке, когда немецкие танки попёрли стальной стеной. Я слышал от его комбата: «Курин не отходил, пока гусеницы не начинали скрести по станинам». В сорок четвёртом, уже капитаном, он командовал батареей, которая держала плацдарм на Висле. Когда кончились снаряды, он встал к пулемёту, а потом — с гранатами в рукавах, когда патроны иссякли. Его контузило, засыпало землёй, но он выжил. А в марте сорок пятого, в Померании, его батарея приняла удар трёх десятков «Тигров». Курин подбил три, пока четвёртый не разорвал орудие прямым попаданием. Осколок перебил предплечье — руку спасти не удалось.

Человек с пустым рукавом

После войны он не стал просить ни пенсий, ни льготных путёвок. Работал в колхозе учётчиком, потом председателем — не из кабинета, а из поля, где он, однорукий, умел затянуть ремень комбайна лучше любого механика. Внешне он был угрюм: левая бровь навсегда приподнята от шрама, взгляд тяжёлый, исподлобья. Но когда к нему приходили мальчишки и просили рассказать про войну, он отворачивался к окну, долго молчал, а потом говорил одно: «Было страшно. Но землю свою не отдали. И вы не отдавайте».

Он ушёл тихо, как и жил, — без громких речей и газетных некрологов. Но я вспоминаю, как однажды в День Победы он сидел на лавке у сельского клуба, а мимо шла колонна ребят с цветами. Один мальчуган, лет пяти, вдруг подбежал и ткнулся носом в его пустой рукав. Курин не отдёрнул — он погладил мальчика по вихру правой, уцелевшей рукой и улыбнулся. Так, как умеют только те, кто видел смерть в лицо и остался человеком.
Спасибо тебе, Алексей Васильевич, за то, что мы дышим.