Костюрин Диомид Леонидович

27 марта 1945 - 29 июля 1988

Диомид Леонидович Костюрин
1945 — 1988

Вместо эпилога, которого не случилось
Если бы он родился на два года раньше, мог бы не застать войну, а просто вырасти в семье профессора словесности, где по вечерам читают Блока, а не прячутся в подвалах. Если бы выбрал другую страну — например, Францию, где его дед когда-то слушал лекции в Сорбонне, — он стал бы эмигрантским поэтом, которого печатают в «Современных записках». Но судьба распорядилась иначе: 27 марта 1945 года, в самом конце Великой войны, в деревянном доме на окраине Казани родился мальчик, которому суждено было стать голосом послевоенной тоски и надежды. Не талант его поражает, а то, как этот талант родился вопреки обстоятельствам, — будто кто-то нарочно собрал все неудобные условия: провинция, ранняя потеря отца, больница вместо школы.

Детство, которого могло не быть
Отец, Леонид Костюрин, — инженер-геолог, вечно в экспедициях, вечно с картами Урала. Мать — врач, пропадающая в госпиталях. Война закончилась, но голод и разруха не отпускали. Если бы отец вернулся живым, возможно, Диомид пошел бы по его стопам — стал бы геологом, писал бы стихи в полевых дневниках между замерами пород. Но отца не стало, и мальчик остался с матерью, в коммуналке, где на четырёх стенах — только книги и тишина. Именно тогда, в пять лет, он впервые сложил рифму: не про победу, а про то, как пахнет мокрый асфальт. Та детская строчка стала его первым и самым точным манифестом: поэзия — это не праздник, а способ удержать мир, который вот-вот развалится.

Путь, который выбрал он, а не время
В 1962 году он поступает в Казанский университет на филфак. Не в Литинститут, не в МГУ — в Казань. Другая строчка судьбы: если бы он переехал в Москву, его бы заметили раньше, напечатали бы в «Юности» вместо «Дня поэзии». Но он остаётся в Татарии — пишет о Волге, о заводских окраинах, о женщинах, которые ждут трамвай в лютый мороз. Его первая книга «Небо в ладонях» выходит в 1968 году — тоненький сборник, который почти не заметили. Зато заметили в Союзе писателей: его ругали за «излишний лиризм» и хвалили за «народность». В 1970-м он уходит в журналистику — работает в «Казанском университете», потом в «Литературной газете». Другая дорога: мог бы писать для себя, уйти в андеграунд, стать магнитофонным поэтом. Но он выбирает официальную печать — не из конформизма, а из упрямства: доказать, что можно быть честным, даже если твои стихи проходят цензуру.

Главное дело, которое не поместилось в книгах
Костюрин не написал ни одной поэмы, не создал эпоса. Его наследие — семь тонких сборников, разбросанных по провинциальным издательствам. Но в этих книгах — целая жизнь послевоенного поколения: «Мои дворы» (1972), «Сентябрь» (1975), «Поздний свет» (1981). Стихи — короткие, рубленые, будто телеграммы с фронта, где фронт — это каждодневная борьба с бытом, с равнодушием, с возрастом. В 1985 году он пишет «Вечный бой» — цикл о ветеранах, которые до сих пор видят сны про Сталинград. Если бы он дожил до перестройки, его бы назвали «гласным народной совести». Если бы уехал в Париж, как его дед, — «последним советским эмигрантом». Но он остался там, где и был: в Казани, в редакции, с папиросой в зубах и блокнотом на коленях.

Личность, которую не сломали годы
Он был невысоким, сутулым, с вечной хрипотцой в голосе. Не пил, не курил траву, не гнался за славой. Друзья вспоминали его как «человека-невидимку»: он мог просидеть весь вечер на кухне, слушая чужие споры, а потом уйти, оставив на салфетке четверостишие, которое переворачивает душу. В характере — парадоксальная смесь достоевщины и ахматовской сдержанности. Он не терпел пафоса, но мог часами говорить о стихах. Верил, что поэзия — это «отмычка к человеку», но сам оставался закрытым, как шкатулка с секретом. Если бы он родился в Петербурге начала века, его бы называли «декадентом». В советской Казани его звали просто Диом — и в этом прозвище слышалась почтительная интонация мастерового.

Наследие, которое тише, чем хотелось бы
29 июля 1988 года он умер от инфаркта на даче у друга, оставив недописанный цикл «Август». Его книги не переиздают миллионными тиражами, имени нет в школьных учебниках. Но на его похороны пришли сотни людей — не по приказу, а по зову. Каждый принёс по листку с его стихами. В 2005 году в Казани установили мемориальную доску на доме, где он жил. Если бы он писал про любовь и море, его бы помнили. Но он писал про то, как трудно быть честным, когда вокруг — ложь. И эта тема, увы, не устаревает.

Он мог бы стать кем угодно — геологом, эмигрантом, московским поэтом. Но выбрал быть голосом тех, кто не успел уехать.
Спасибо за то, что не умел молчать, даже когда молчать было проще.