Корин Григорий Александрович

15 марта 1926 - 5 июня 2010

Григорий Александрович Корин
1926 — 2010

Тот, кто слышал время

В переулках старой Москвы, где липы заглядывают в окна коммуналок, его можно было встретить с неизменной папкой для рукописей. Григорий Корин не носил очков в роговой оправе, как принято у поэтов, и не носил бороды. Взгляд — серый, несуетливый, словно он прислушивается не к шуму улицы, а к чему-то, что звучит только для него. Он никогда не говорил громко, и это было странно в эпоху, когда все вокруг кричали. В шелесте его шагов, в том, как он осторожно переворачивал страницы в читальном зале «Ленинки», угадывался человек, для которого слово — не крик, а тайна, которую нужно разгадать.

Детство на Садовом

Он родился в марте 1926 года в доме, где пахло нафталином и библиотечной пылью. Отец его, бухгалтер, снимал полку с книгами только по праздникам. Маленький Гриша не бегал с мальчишками в футбол — он подолгу стоял у киосков «Союзпечать», разглядывая портреты Маяковского и Есенина. Говорят, что стихи он начал писать в девять лет, и это была не детская игра в рифмы, а почти взрослая попытка удержать ускользающий образ мира — дождь, стучащий по жестяному козырьку подъезда, или запах мокрого асфальта перед грозой.

Путь через тишину

Война застала его пятнадцатилетним. Он не попал на фронт — остался в тылу, работал учеником токаря на заводе. Но именно тогда, в цехах, где грохот станков заглушал голоса, он научился слышать тишину. После войны поступил в Литературный институт, но не входил в шумные компании, не читал стихов на эстраде. Его называли «молчуном». Он сидел на семинарах, ссутулившись, и слушал. Однажды, когда на семинаре кто-то грубо раскритиковал переводы западных поэтов, Корин поднялся и сказал тихо, но так, что в аудитории стало слышно лишь его дыхание: «Перевод — это не подстрочник, а новая кровь». С тех пор за ним закрепилась репутация человека, который не пишет, а переводит душу.

Главное дело: голоса за стеной

В пятидесятые и шестидесятые годы Корин стал тем, кого называют «невидимым подвижником». Он переводил поэзию народов СССР — с азербайджанского, таджикского, армянского. Но главным его трудом стали переводы из западной поэзии — он открывал для русского читателя Верлена, Рембо и поэтов «серебряного века» Европы. Его переводы не были буквальными, они были воздушными. Он умел сохранить ритм, но придать ему русскую интонацию. Это требовало от него невероятной точности и отречения от собственного тщеславия — он не подписывал свои стихи громко, его имя стояло мелким шрифтом на обороте титула. Но знающие люди шептались: «Корин — это совесть перевода».

Личность: человек без позы

Забавная деталь, которую запомнили соседи по дому на Большой Полянке: Корин не выносил, когда хвалят его собственные стихи. Если кто-то начинал говорить: «Григорий Александрович, какая строка!», он тут же перебивал: «Это не моё. Это подстрочник был хорош». Он жил скромно, в однокомнатной квартире с книгами на полу, потому что стеллажи не вмещали. Его редко видели на банкетах и юбилеях. Он появлялся внезапно — на вечере памяти какого-нибудь забытого поэта, стоял в углу, слушал, а потом так же незаметно исчезал.

Наследие: невидимый мост

Корин ушел в июне 2010 года. На его похороны пришло не так много людей — полтора десятка старых коллег и несколько молодых переводчиков, которые приехали из других городов. Но когда на поминках открыли его архив, поразились: тысячи страниц, десятки поэтов, переведенных впервые на русский язык. Он не оставил после себя громких манифестов, не создал школы. Он просто построил мост между мирами. Теперь, когда мы перелистываем томик Верлена, где строки дышат по-русски, мы слышим его голос — тихий, точный, ноющий от любви к чужому слову.

Он не искал славы, но слава нашла его там, где он никогда не ждал — в чужих строках, зазвучавших по-нашему.
Спасибо за то, что научил нас слышать тишину между словами.