Комельков Михаил Сергеевич

12 апреля 1923 - 25 апреля 2003

Михаил Сергеевич Комельков
1923 — 2003

В небе над Берлином
Весной сорок пятого, когда земля уже дрожала от гула нашей артиллерии, а в небе стоял непрерывный гул, я видел, как он вел свою эскадрилью на последние штурмовки. Его Ил-2, весь в заплатах от зенитных осколков, казался неотъемлемой частью неба — таким же израненным, но неукротимым. Тогда мы еще не знали, что через несколько недель ему присвоят высшую награду, но в полку уже говорили о нем как о человеке, которого судьба бережет для чего-то важного. Он не был лихим рубакой, его стиль был иным: расчетливая точность, холодная ярость, обращенная в действие.

Истоки у тихой реки
Родом он был из тверской земли, из деревни, где время текло медленно, как вода в местной речушке. Говорили, характер — упрямый, тверский — у него проявился рано. После школы-семилетки пошел в фабрично-заводское училище, овладевал ремеслом. Но небо манило сильнее станков. Помню, он как-то обмолвился, глядя на высокие облака: «Там простор. Там можно выпрямиться во весь рост». В восемнадцать его призвали, и эта тяга к простору нашла свой путь — авиационное училище в Чкалове. Из парня с рабочими руками делали стальную заклепку в крыле грозовой военной тучи.

Сталь закаляется в огне
На фронт он попал не мальчиком, а уже подготовленным летчиком-штурмовиком в сорок третьем. Самые жаркие бои. Его «летающий танк» прошел через ад Курской дуги, через свинцовые ливни при форсировании Днепра, освобождение Белоруссии. Каждый вылет — это лоб в лоб со смертью. Зенитки били снизу, «мессеры» охотились сверху. Он не считал боевые вылеты, но техники шептались: машину после его возвращения порой приходилось буквально собирать заново. Но он возвращался. И снова вел свою машину на цель, видя в прицеле не абстрактные объекты, а конкретную угрозу для наших пехотинцев внизу.

Мастер «черной смерти»
Его главным делом была не просто война, а виртуозное ремесло штурмовика. Он не бросал бомбы «площадью», а бил прицельно: по скоплению танков у дороги, по переправе, по артиллерийской батарее, вцепившейся в высотку. Командование поручало ему самые сложные задания — требовалась не грубая сила, а хирургическая точность. К концу войны на его счету было больше двух сотен боевых вылетов. Представьте: двести раз добровольно уходить в самое пекло, где тебя ждут. И каждый раз находить в себе силы, хладнокровие и ярость, чтобы выполнить задачу и вырваться обратно. Это был путь не героизма одиночки, а высочайшего профессионализма, спасавшего сотни жизней на земле.

Тихий полковник
Вне кабины самолета его было легко не заметить. Невысокого роста, спокойный, немногословный. Он не любил пафосных рассказов о подвигах. На вопросы отмахивался: «Работал, как все». После Победы остался в армии, передавал опыт молодым, учил их той самой сберегающей расчетливости, которая отличает мастера от просто смелого парня. Дослужился до полковника, но всегда оставался летчиком в душе — человеком, чей взгляд невольно устремлялся вверх, оценивая облачность и ветер.

Штиль после бури
Его звезда Героя Советского Союза, полученная в мае сорок пятого, не ослепляла. Он носил ее с достоинством, но без кичливости, как знак долга, который был выполнен. После ухода в запас жил в Москве, ветеранская суета была не для него. Ушел он тихо, в апреле, через две недели после своего восьмидесятилетия, будто подвел окончательный итог.

Его небо всегда чистое.
Спасибо за каждый возвращенный с задания штурмовик.