28 сентября 1898 - 11 октября 1988
Григорий Петрович Коблов
1898 — 1988
Он не носил портфелей в штабы — он носил клинок на боку.Вот что я запомнил про Григория Коблова. Он был из тех военачальников, что не похожи на парадные портреты в мраморных рамах. В его походке, в том, как он осаживал коня или, уже в годах, опирался на трость, чувствовалась порода человека, который привык не ждать приказа с курьером, а видеть поле боя своими глазами. Генерал-майор гвардии. Кавалерист. Это слово «кавалерист» в сороковые уже звучало почти как архаизм, но Коблов доказывал: стальная конница, когда ею командует такой человек, решает судьбы сражений.
Где-то под Саратовом, на хуторе, где ветер гнёт полынь до земли, он и научился сидеть в седле раньше, чем читать по слогам.Его детство пахло конским потом и сеном. Григорий родился в семье, где лошадь была не роскошью, а кормилицей и главным транспортом. Он рос среди крестьянской работы, где линейка вместо игрушек — это настоящий конь, а школа — это поле. Я слышал, как он однажды обронил: «Я до семи лет босиком бегал, пока не понял, что сапоги — это тоже оружие». Гражданская война пришла к нему, когда он был совсем молодым парнем, и он, не раздумывая, выбрал сторону красных, сел в седло и поскакал в бессмертие.
Он был из породы людей, которых революция выковала, а война закалила.В двадцатые и тридцатые Коблов не просто служил — он жил в кавалерии. Я видел его в деле во время учений под Киевом: он умел вести дивизию так, будто лавина из тысячи всадников — это один организм. Его заметили. Его ценили за то, что он не был кабинетным теоретиком. Когда грянула Великая Отечественная, Коблов уже командовал полком. Он выходил из окружений, терял товарищей, но каждый раз выводил людей. В 1944-м, после жесточайших боёв за освобождение Украины и Беларуси, ему присвоили звание генерал-майора. Погоны гвардейские — это не просто знак, это кровь, пролитая на марше.
Его главное дело — это не одна битва, а вся его жизнь, проведённая в седле.Он не написал мемуаров, не выступал с трибун. Коблов командовал. Он знал, что такое сабельная атака в лоб на пулемёты и что такое скрытный манёвр в тыл врага. После Победы он остался в армии, но уже в мирной жизни. Я помню, как в пятидесятые я встретил его в парке: отставной генерал сидел на скамейке, смотрел на играющих детей и гладил старого, хромого мерина. Он говорил о лошадях так, как другие говорят о женщинах — с нежностью и болью. В его глазах жила та эпоха, когда от скорости коня и твёрдости руки командира зависела судьба полка.
Он был человеком старой закваски: немногословным, прямым, не терпящим трусости.Характер у Коблова был, как говорили, «саратовский кремень». Он не кричал на подчинённых, но взгляд его серых глаз останавливал любого. В быту он был скромен до аскетизма — ордена надевал только по большим праздникам. Я слышал историю, что в сорок третьем, когда его часть попала под бомбёжку, он вытащил из горящего штаба знамя полка, обжег руки, но знамя не бросил. Такие люди не пишут деклараций о патриотизме — они просто его живут.
Он ушёл тихо, как и жил — в октябре 1988-го, оставив после себя не громкие звания, а память в виде сухих военных сводок и благодарных лиц ветеранов.Сегодня, когда я листаю подшивки газет тех лет, я редко встречаю его фамилию крупным шрифтом. Но я знаю: Григорий Петрович Коблов — это сама эпоха. Кавалерист, прошедший от Гражданской до Победы, генерал, который не боялся испачкать мундир землёй.
Его не стало, но топот копыт его эскадронов до сих пор слышен в тишине военных архивов.
Спасибо, товарищ генерал, за то, что вы были. За то, что в самое страшное время у нас были такие, как вы — всадники, не слезавшие с коня до самого заката.
