Клаз Илья Семёнович

17 марта 1922 - 22 декабря 1980

Илья Семёнович Клаз
1922 — 1980

Человек, который писал на двух языках, как дышал двумя лёгкими

Я помню его в тесной редакционной комнатушке, где пахло дешёвым табаком и сырой бумагой. Он никогда не повышал голоса, но когда читал свои строки вслух — казалось, что стены сжимаются, впуская слушателя в его мир. Илья Семёнович был из тех редких людей, чья внешняя тишина таила в себе гулкий и мощный внутренний голос. Он не писал «по заказу» и не гнался за славой — он просто жил словами, находя для них форму то на белорусском, то на русском, точно перекладывая драгоценные камни из одной шкатулки в другую.

Детство в тени большого века

Он родился весной 1922 года, когда страна ещё не оправилась от гражданской войны, а воздух был пропитан надеждой и тревогой. Я слышал от его школьных товарищей, что уже в третьем классе Илья мог за вечер пересказать прочитанную книгу так, что мальчишки забывали про уличные драки. В их доме, где в углу висела икона, а на столе лежала «Правда», он впервые понял, что слова могут быть разными: одни — как молитва, другие — как приказ. Он рос впитывая оба языка, не разделяя их, а соединяя в себе, как соединяются корни дерева, питающие ствол и крону.

Путь сквозь огонь и бумагу

Он ушёл на фронт совсем молодым, едва окончив школу. Война не сломала его, но сделала глубже. После победы он вернулся в Минск не с медалями на груди — с тетрадями, исписанными карандашом в землянках. Помню, как однажды в Доме писателей он говорил: «После войны писать легко, потому что знаешь цену каждой строчке». Он не искал громких тем, не лез в идеологические дискуссии — он писал о тех, кто выжил, о тех, кто вернулся и кому надо было заново учиться жить. Его первые рассказы печатали в журналах, и сразу стало ясно: появился голос, который не подделать.

Главное дело: двойная оптика слова

Клаз был уникален тем, что не переводил себя сам с одного языка на другой — он писал параллельно, будто вел два дневника одной души. Его белорусская проза звучала мягче, почти шепотом, а русская — резче, с металлическим отливом. Я читал его повесть о послевоенной деревне, где фраза на белорусском была как прикосновение к родной земле, а на русском — как взгляд на неё со стороны, с болью и отстранением. Он не делил литературу на «главную» и «второстепенную»: для него было важно, чтобы слово долетело до читателя, неважно, на каком крыле.

Лично видел, как он правил одну страницу часами, зачеркивая и возвращаясь, как скульптор, который не может отойти от глины. Он учил молодых авторов, что «язык — это не средство, а цель», и сам следовал этому до конца.

Личность: тишина, полная смысла

В быту он был неприметен. Носил один и тот же серый пиджак, пил крепкий чай, редко улыбался, но когда улыбался — светлело лицо. Его уважали за прямоту: он никогда не льстил начальству, не боялся сказать правду, даже если она была горькой. При этом в нём не было ни капли позы — он мог замолчать посреди разговора и уйти в себя, и это не казалось странным, потому что все знали: он в это время пишет, не отрываясь, внутри своей головы.

Он ушёл в декабре 1980 года, когда мир уже начал меняться, а литература — терять своих настоящих мастеров. Остались книги, написанные на двух языках, как два следа на одной дороге.

Спасибо, Илья Семёнович, за то, что показали: можно быть своим везде, где звучит родная речь.