Ховрин Николай Иванович

19 декабря 1922 - 26 апреля 2008

Николай Иванович Ховрин
1922 — 2008

Командующий, который не любил парадов
Его имя навсегда вписано в историю советского флота, но сам он редко стремился к парадному блеску адмиральских эполет. Девять лет он командовал Черноморским флотом — огромной, сложной и политически уязвимой махиной в разгар Холодной войны. Это были годы невидимых миру сражений: бесконечных учений, слежки за кораблями НАТО, нервного ожидания приказа, который мог перевернуть мир. Ховрин управлял этим гигантом не с трибуны, а из рубки, где пахло машинным маслом и напряжением.

Деревенский мальчик у моря
Он пришел к морю не по романтическому зову, а по зову времени. Родился в тверской деревне, в крестьянской семье, где главным богатством была земля и труд. Война застала его курсантом военно-морского училища. Война для молодого мичмана Ховрина — это не громкие сражения линкоров, а тяжелая, опасная, часто неблагодарная работа на тральщиках и катерах. Очистка фарватеров от мин — титанический, ежеминутно смертельный труд, где ошибка стоила жизни не только тебе, но и целому кораблю. Здесь, в дыму и грохоте, а не в кабинетах, ковался его характер — упрямый, педантичный, лишенный позы.

Путь сквозь интриги
Его карьера в послевоенном флоте — это медленное, методичное восхождение не по блату, а по служебной лестнице, каждый шаг на которой надо было заслужить. Он командовал кораблями, эскадрами, прошел все ступени. Время, когда он возглавил Черноморский флот, было непростым. Флот был на виду у всего мира, а значит, и у партийного руководства. Любая авария, любой инцидент на границе с Турцией или вблизи берегов «вероятного противника» грозили не просто выговором, а крахом карьеры. Ховрину приходилось быть не только флотоводцем, но и дипломатом, хозяйственником, и, увы, участником придворных интриг Министерства обороны, где адмиралы боролись за ресурсы и влияние.

Главное дело: флот как живой организм
Его главным делом стал не какой-то один громкий поход, а поддержание постоянной боеготовности огромного организма в условиях мира, который лишь назывался таковым. Он дотошно вникал в быт матросов и техническое состояние стареющих кораблей, боролся с показухой, которую так любила система. При нем флот активно обновлялся, приходили новые ракетные крейсеры и подлодки. Но его настоящей гордостью были не железо и сталь, а люди. Он понимал, что дисциплина, построенная на страхе, — ненадежна в открытом море. И пытался, насколько позволяла эпоха и его собственный суровый нрав, строить ее на профессионализме и уважении.

Человек в мундире
Он не был простым человеком. Коллеги отмечали его крутой, порой жесткий характер, требовательность, граничившую с придирчивостью. Он мог вспылить, был упрям и не всегда гибок в решениях. Эта твердость, рожденная в военные годы, иногда мешала ему в мирное время, создавая лишних недоброжелателей. Он сомневался — в правильности приказов сверху, в качестве новой техники, в подготовке молодых офицеров. Но эти сомнения оставались за толстыми стенами его кабинета. На палубу он выходил только с уверенностью — другой вариант командира флот не простил бы.

Наследие без глянца
После отставки он не писал громких мемуаров, не давал откровенных интервью. Его наследие — это сама история Черноморского флота той эпохи, которую сегодня оценивают по-разному. Он оставил после себя не легенду о непогрешимом адмирале, а память о принципиальном, трудном, но чрезвычайно компетентном профессионале. О человеке, который нес свой крест командующего без лишних слов, принимая на себя всю тяжесть ответственности за тысячи жизней и безопасность морских границ.

Память о нем — это шум волн у севастопольских причалов.
Благодарность — за титанический труд, о котором так мало кричали.