Кармишин Александр Васильевич

2 сентября 1912 - 23 ноября 2013

Александр Васильевич Кармишин
1912 — 2013

Человек, перешагнувший через эпохи
В коридорах НИИ-88, ещё пахнущих свежей краской и машинным маслом, его можно было застать за полночь. Александр Васильевич не терпел суеты, но любил тишину лабораторий, где чертежи ложились на стол тяжелыми рулонами, а карандаш оставлял на ватмане след, который мог решить судьбу полёта. Он прожил сто один год, но главное в его биографии — не цифры, а то, как он умел слушать металл. Не грохот двигателей, а именно металл — его напряжение, его готовность выдержать перегрузки. Казалось, он сам был сделан из того же сплава: прочного, не поддающегося коррозии времени.

Корни, уходящие в войну
Он родился в 1912 году, когда над Российской империей ещё не сгустились тучи войн, но впереди уже маячили революции. Детство его прошло в провинции, где мальчишки бредили аэропланами, а книжка о Циолковском передавалась из рук в руки как величайшая драгоценность. Уже тогда, стоя у доски в сельской школе, он знал: его место — там, где рождаются скорости. Война застала его молодым инженером. Эти годы он никогда не вспоминал с пафосом, лишь однажды обронил: «Тогда мы научились главному — считать каждую секунду и каждый грамм». Эта наука стала его религией на всю жизнь.

Дорога, вымоченная в чертежах
После Победы его путь лёг на Подлипки, в закрытый город, ставший колыбелью советского ракетостроения. Здесь не было громких имён, были только номера отделов и секретные пакеты. Он пришёл туда, когда баллистические ракеты ещё учились летать, часто падая и взрываясь на старте. Кармишин не брал трубку телефона, чтобы отдать приказ, — он брал логарифмическую линейку. В его расчётах не было места случайности. Он видел ракету не как оружие, а как сложнейший математический организм. Именно он, доктор технических наук, первым настоял на введении методик, которые позволили двигателям работать с точностью часового механизма.

Дело, ставшее жизнью
Его кабинет казался музеем странных предметов: обломок сопла после испытаний, стопка миллиметровых графиков, фотография спутника, сделанная с необычного ракурса. Две Государственные премии СССР и премия Совета Министров — это не просто строчки в анкете. Это признание того, что он, профессор, заслуженный деятель науки, умел превращать формулы в летящие конструкции. Он не любил слова «невозможно». Когда молодые инженеры жаловались на жёсткость сроков, он снимал очки и говорил: «Время — это тоже прочность. Если конструкция не выдерживает времени — она никуда не годится». Его ученики разлетелись по всем КБ страны, но каждый помнил: главное — не ошибиться в расчётах на сантиметр.

Человек из стали и бумаги
Внешне он казался сухим и строгим. Белый халат, очки в тонкой оправе, аккуратный почерк. Но те, кто работал с ним рядом, знали: за этой броней скрывалась страсть настоящего исследователя. Он мог часами обсуждать неисправность клапана, забыв про обед. Он не выносил пустых разговоров, но мог слушать студента, запинающегося на сложной теме, пока тот сам не дойдёт до истины. Он не верил в удачу. «Удача — это когда проверка расчётов дала ноль ошибок», — улыбался он одними уголками губ.

Память, не знающая срока давности
Он ушёл в 2013 году, когда космос уже стал привычным маршрутом, а ракеты — почти обыденностью. Но когда провожали в последний путь Александра Васильевича Кармишина, старые инженеры, ныне седые профессора, плакали. Потому что ушёл не просто учёный. Ушёл человек, который знал, как заставить мечту подняться над землёй без права на ошибку. Остались его книги, его формулы и то самое чувство, что если бы не его карандаш, некоторые траектории так и остались бы только на бумаге.

Он приручил гравитацию, не сломав её.
Спасибо за то, что научил нас считать не на жизнь, а на совесть.