22 декабря 1918 - 2 ноября 1944
Иван да Марья, сухой и пряный. Запах полыни, нагретой солнцем бакинского сентября, мешается с йодистым бризом Каспия. До войны у мальчишки с острыми скулами и цепким взглядом было имя Мехти, и он ненавидел проигрывать. Щелчок бильярдного шара, точный, как выстрел, — и шар закатывается в лузу. Он замирает на мгновение, слыша стук собственного сердца и глухой рокот далекого прибоя. Этот ритм — пульс города, который он поклялся защищать.
Мехти Ганифа оглы Гусейнзаде
1918 — 1944
**Краски детства и чернила юности**Квартира в центре Баку пропахла масляной краской и скипидаром — отец Ганифа был художником, его полотна висели в Академии художеств, а сам он учил сына видеть мир не в серых тонах, а в ярких мазках. Мать звала его «Мехти-джан», и мальчик рос под шорох кистей и звон чайных ложек в стаканах с крепким чаем. В школе схватывал всё на лету, но больше всего любил не сидеть за партой, а бродить по старому городу Ичери-шехер, где каждый камень помнил персидских шахов и русских купцов. В 1936 году поступил в Азербайджанский индустриальный институт, но учебу прервала война — пришлось встать за станок на нефтяных промыслах. Работал так же азартно, как играл в бильярд: быстро, точно, напористо. А по ночам читал стихи Низами и мечтал увидеть Париж — город, где писал Ван Гог, чьи картины он перерисовывал в альбоме.
**Путь через огонь: от лейтенанта до «Михайло»**В июле 1942 года он шагнул в самое пекло — под Сталинград. Командовал миномётным взводом, но вскоре его рота попала в окружение. Ранение, плен, лагерь в итальянском городе Удине — всё это могло сломать кого угодно, но только не его. В лагере он не опустил головы: организовывал побеги, учил товарищей не терять человеческого достоинства. Бежал в сентябре 1943-го вместе с группой советских солдат. Итальянская земля стала его партизанским тылом. Здесь он взял имя Михайло — и это имя наводило ужас на немцев. Он не просто воевал: он создавал театр войны. Переодевался в форму вермахта, говорил с акцентом, который сходил за баварский, и проникал в штабы. Однажды, войдя в доверие к немецкому лейтенанту, он выпил с ним коньяк, а наутро взорвал склад с боеприпасами.
**Главное дело: война как искусство**Он стал легендой югославского Сопротивления. В отряде его называли «партизан-артист»: он рисовал карты, чертил схемы диверсий, а потом, перед рискованной операцией, мог процитировать Гёте на немецком. Взрыв склада в Гориции, пуск под откос эшелона с техникой под Випавой, освобождение сотен пленных из концлагеря в Пиньяно — за его голову фашисты назначили награду в 100 тысяч лир. Но он не уходил в тень. 2 ноября 1944 года в словенском городе Стражище дом, где он скрывался, окружили каратели. Мехти отстреливался до последнего патрона, прикрывая товарищей, уходивших через подвал. Последнюю гранату он оставил себе. Взрыв был глухим, но его эхо разнеслось по всей Европе — от Апеннин до Кавказа.
**Личность: человек тысячи масок**Он носил в вещмешке томик Есенина и револьвер, который чистил с такой же нежностью, как смазывал кисти в отцовской мастерской. В партизанском отряде его любили за щедрость и дерзость: он мог последнюю пайку хлеба отдать раненому товарищу, а на привале начинал рисовать портреты своих бойцов углём на обрывках бумаги. Его глаза — серо-карие, с хитринкой — не выдавали возраста: в двадцать шесть он выглядел мальчишкой, но за плечами у него была целая жизнь, вместившая бильярдные партии, студенческие конспекты и десятки взорванных мостов. Враг считал его призраком, а свои — ангелом-хранителем. Сам же он, глядя на звездное небо над Юлианскими Альпами, мечтал только об одном: снова услышать, как пахнет море в Баку.
**Наследие: имя на граните**В Баку его именем названа станция метро, школа и улица, где когда-то пахло скипидаром. В Югославии ему ставят памятники — советскому офицеру, ставшему народным героем. Но главное наследие не в бронзе. Это те двести пятьдесят спасенных жизней, которые он вывел из ада плена. Это библиотека в Удине, где до сих пор хранятся его письма, полные тоски по дому. И есть легенда: когда в Баку дует норд-вест, старики на бульваре слышат в шуме волн звук бильярдных шаров и тихий смех парня, который не умел проигрывать.
Он подарил нам урок того, как оставаться человеком даже в аду войны.
Спасибо тебе, Михайло, за то, что сделал невозможное — вернул надежду тем, кто уже не ждал.