Глинка Дмитрий Борисович

27 ноября 1917 - 1 марта 1979

Дмитрий Борисович Глинка
1917 — 1979

Пыль на взлётной полосе

Август сорок третьего, полевой аэродром под Мариновкой. Жара стоит такая, что масло в моторах становится гуще патоки, а от травы поднимается дрожащее марево. Именно здесь, в этом пекле, я впервые увидел его в деле. Невысокий, сухощавый, с цепким взглядом человека, привыкшего разбирать противника по винтику еще до того, как тот войдет в вираж. Глинка не носил форму щеголем — комбинезон сидел на нем мешковато, планшет болтался на боку, но в кабине «Аэрокобры» он превращался в единое целое с машиной.

Каменный уголь и небо

Родом он из местечка, где главным звуком был не гул моторов, а стук колес поездов. Семья Глинок жила скромно, и мальчишка, который потом станет грозой люфтваффе, начинал с самого земного — работал на шахте, электромонтером на железной дороге. Но стоило ему однажды поднять голову и увидеть в чистом донецком небе самолет, как земля перестала быть его стихией. Сначала был аэроклуб в Кривом Роге, потом — Качинская школа пилотов. К тридцать девятому он уже летал так, будто родился в небе, а не в угольном краю.

Восходящий поток войны

Война застала его на Украине. Первые месяцы были адом — отступления, хаос, горящие аэродромы. Но Глинка обладал редким качеством: он не паниковал. Его почерк в небе отличала математическая выверенность. Он не любил «карусели» — долгие лобовые атаки. Его коньком была внезапность: вынырнуть из солнца, дать очередь, уйти переворотом. К весне сорок второго на его счету уже было с десяток сбитых, но настоящая слава пришла позже. Он дрался над Харьковом, над Сталинградом, над Кубанью — там, где небо горело.

Главное дело: призрак Дона

Осень сорок второго. Сталинград. Я помню вечер, когда он вернулся с задания — на плоскостях дымилась копоть, в фюзеляже зияли пробоины. Глинка вылез из кабины, снял перчатки и сказал механику: «Кажется, я сбил того, кто хотел меня сбить». Это была его манера — сухо, без пафоса. К июню сорок третьего он уже дважды Герой. Вторую Золотую Звезду получил за то, что за месяц боев уничтожил пятнадцать вражеских машин. Но главное — он воевал плечом к плечу с младшим братом. Борис Глинка тоже был асом, и когда они взлетали парой, в эфире воцарялась тишина: немцы знали, что это за «мессеры» с белыми носами кружат в зоне.

Человек с земли

В характере Глинки не было ни капли артистизма, присущего многим летчикам-асам. Он не курил в кругу друзей, не рассказывал баек в столовой. Помню, как после боя он сидел на ящике из-под снарядов, чистил очки и молча смотрел на закат. Он мог быть резким — если механик плохо подготовил самолет, он срывался на крик. Но к начинающим пилотам относился с отеческой заботой. «В небе, — говорил он, — главное — не сорваться. Война — это работа. Ты не герой, ты инструмент. И инструмент должен быть острым».

Тишина после полета

После Победы он не ушел из авиации. Испытывал реактивные машины, учил молодых, жил на аэродромах. Но война взяла свое — здоровье пошатнулось. Он ушел из жизни в начале весны 1979-го, совсем не старым. Когда его хоронили на Новодевичьем, я стоял в толпе ветеранов. Никто не плакал вслух. Просто мужчины в поношенных кителях, многие из которых были обязаны ему жизнью, стояли по стойке смирно под пронзительно-синим, пустым, как в сорок третьем, небом.

Имя его вырезано на мраморе, но настоящий памятник — это тишина в эфире, которая наступала, когда в небе появлялась пара белых «Кобр».
Спасибо за то, что ты был тем, кто знал цену небу и не брал лишнего.