Гик Владимир Петрович

1925 - 28 апреля 1944

Владимир Петрович Гик
1925 — 28 апреля 1944

Мальчик, который не вернулся из апреля

Его редко называли по имени-отчеству, даже когда он подрос. Для обветренных, прокуренных бойцов он так и остался Вовкой — тонким, светловолосым подростком, чья форма висела мешком, а сапоги приходилось подворачивать. В последнюю весну своей жизни ему едва исполнилось девятнадцать, но он уже носил гвардейский значок, и солдаты, глядя на него, отводили глаза: слишком молод, слишком чист для той работы, что ему поручали.

Детство, перечеркнутое войной

Я помню, как он впервые появился в расположении 15-го гвардейского стрелкового полка — в сорок первом, когда ему было шестнадцать. Он прибился к отступающим частям, не имея при себе ничего, кроме выцветшей холщовой сумки и упрямого взгляда. Командиры сначала гнали его: куда ребенку на передовую? Но он не уходил. Питался с солдатами из одного котла, спал там, где застанет ночь, и понемногу стал незаменимым: то письмо напишет за неграмотного бойца, то патроны поднесет, то в разведку вызвался — тихий, незаметный, словно тень.

Путь, обагренный кровью

В 1942 году его официально зачислили воспитанником полка. Я видел, как он менялся: глаза становились взрослее, взгляд — жестче. Он освоился с оружием так, что любой бывалый солдат мог позавидовать. На переправах, в окопах, под бомбежками — он появлялся всюду, где требовались осторожность и быстрая нога. Его посылали туда, куда взрослый мужчина пролезть не мог: через болота, в развалины, в тыл к немцам. Он возвращался каждый раз, молча кидал на стол добытые документы и, только убедившись, что донесение принято, позволял себе выпить кружку кипятка.

Подвиг, которого никто не просил

Апрель 1944 года. 2-я гвардейская дивизия стояла насмерть, перемалывая вражеские порядки. Вовке поручили ответственное задание — доставить пакет в штаб соседнего полка. Дорога простреливалась насквозь, каждый метр был пристрелян. Он ушел на рассвете. Товарищи ждали его до вечера, вглядываясь в серое небо, но он не вернулся. Позже нашли его тело — с зажатым в руке пакетом, который он так и не выпустил, умирая. Ему было девятнадцать. Солдаты, раскидывая землю для могилы, плакали, не стесняясь слез.

Характер, выкованный горем

Он был молчалив. Не потому, что не умел говорить — умел, и слова его были точны, как выстрел. Просто он знал, что каждый разговор на войне может стать последним, и берег силы для дела. Никто не слышал от него жалоб: ни на голод, ни на холод, ни на боль в натруженных ногах. Он стеснялся, когда его хвалили, и краснел до корней волос, когда командир ставил его в пример. Удивительная черта для войны — он остался добрым. Делился последним сухарем, отдавал свой табак курильщикам, а сам не курил — говорил, что легкие нужны для бега.

Память, вписанная в звезду

Он похоронен в братской могиле, под плитой, на которой выбиты сотни фамилий. Но те, кто воевал рядом, запомнили его отдельно. В полку долго потом ходила история: после его гибели командир, седой майор, сидел над его вещами и повторял: «Сына похоронил». И это не было фигурой речи. Он был сыном полка — сыном каждого, кто воевал плечом к плечу с этим мальчишкой с ясными глазами.

Он успел прожить жизнь, которая другим не снилась, и заплатил за это единственную цену, которую знала война.
Спи спокойно, гвардии рядовой. Ты сделал всё, что мог.