Фортунатов Юрий Александрович

27 мая 1911 - 10 февраля 1998

Юрий Александрович Фортунатов
1911 — 1998

Человек, который слышал душу оркестра

Его называли «московским Леопольдом Стоковским» — за фанатичную любовь к тембру и умение объяснить, почему гобой должен звучать именно так, а не иначе. Но Фортунатов терпеть не мог громких сравнений. Он вообще был неудобным человеком: требовательным до жестокости, сомневающимся до паралича, и при этом — щедрым до безрассудства. Его ученики до сих пор спорят: был ли он гением педагогики или просто одержимым фанатиком, которому повезло найти своё дело?

Музыка, которая не ждала

Родился он в семье, где к искусству относились как к делу серьёзному. Отец, инженер-путеец, каждое утро проверял у сына домашние задания по сольфеджио. Мать, пианистка-любительница, плакала, когда Юра небрежно прикасался к клавишам. Но главное потрясение случилось в двенадцать лет: мальчик впервые услышал живую симфонию — в провинциальном театре, где оркестр запинался и фальшивил, но всё равно пробирал до дрожи. «Они играли плохо, — вспоминал он позже, — но я вдруг понял: за этой хрипящей медью и скрипучими струнами стоит что-то огромное. Как будто стену пробили».

И он решил стать тем, кто научит оркестр говорить. Не просто играть ноты — говорить.

Путь через сомнения

Он поступил в Московскую консерваторию, но не блистал: средние оценки, вечные споры с преподавателями. Фортунатов мог уйти с лекции, если слышал фальшь в трактовке. Однажды он нагрубил самому Мясковскому, усомнившись в его анализе партитуры Вагнера. Его чуть не отчислили. Спас случай: дирижёр Николай Голованов, услышав, как юноша объясняет однокурсникам строение симфонического оркестра, сказал: «У этого мальчика уши как у волка. Оставьте его».

Но после войны — а Фортунатов прошёл её связистом, под бомбёжками, теряя товарищей — он вернулся в консерваторию уже другим. Молчаливым. С желваками на скулах. И вдруг начал писать то, что никто до него не решался: историю оркестра не как перечень инструментов, а как историю человеческих голосов.

Дело всей жизни

Он написал учебник по инструментоведению, который до сих пор лежит на столах студентов. Но главное — он создал школу. Его ученики — дирижёры и музыковеды, работающие от Мариинки до телевидения. Фортунатов учил их слушать тишину между нотами. Говорил: «Инструмент — это не вещь. Это продолжение человека. Не смейте относиться к гобою как к трубке с дырочками».

При этом он мог сорвать репетицию из-за фальшивой ноты у литавр, выбежать из зала с криком «Вы убиваете музыку!», а потом извиняться, принося контрамарки в Большой театр. Его боялись и обожали.

Он получил звание заслуженного деятеля искусств и стал профессором — но никогда не считал это вершиной. На пенсии он продолжал ходить на концерты, сидя на самом дешёвом ряду, и ворчать: «В третьем такте виолончели опаздывали».

Характер

Фортунатов был человеком резким. Он не прощал равнодушия. Студент, который приходил на урок без карандаша, мог вылететь из класса. Но он же мог сидеть ночь с двоечником, разбирая партитуру Берлиоза. Коллеги говорили: «Он не учит. Он заражает». И это была правда — он болел музыкой так, что зараза была смертельной.

Он сомневался в себе до конца. Перед каждой лекцией сидел, закрыв глаза, перебирая пальцами, как будто дирижируя невидимому оркестру. И если чувствовал, что не готов — отменял занятие. «Я не имею права врать студентам», — бормотал он.

Наследие

В 1998 году он ушёл. Седой, сгорбленный, с руками, которые всё ещё помнили каждое касание клавиш. Московская консерватория хранит его записи — шуршащие, на плёнке, где он разбирает партитуры Чайковского с таким напором, будто сам сидит за пультом.

Его учебник переиздают до сих пор. Но главное — остались ученики. Те, кто помнит: «Когда я слышу оркестр, я сначала закрываю глаза. Потому что Юрий Александрович научил меня: музыку видят сердцем. Ушами — только проверяют».

Он не терпел фальши. Но фальши не терпеть не учил — он сам был ею болен.
Спасибо, что научил нас слушать молчание между нотами.