Фатющенко Валентин Иванович

11 мая 1935 - 9 июня 2006

Валентин Иванович Фатющенко

1935 — 2006

Тот, кто слышал тишину классики

В начале девяностых, когда книжные лотки ломились от детективов и глянца, а филологический факультет МГУ казался крепостью, осажденной рынком, по коридорам старого здания на Воробьевых горах ходил человек, чей голос звучал как басовая струна виолончели. Он не повышал его никогда. Студенты, заглядывая в аудиторию, где шла лекция, видели не просто профессора — они видели человека, который беседовал с Пушкиным на равных. Это был Валентин Фатющенко.

Детство, согретое словом

Говорят, что в детстве он мог часами переписывать стихи в тетрадку не для того, чтобы запомнить, а чтобы почувствовать ритм кончиками пальцев. Родился он за год до Большого террора, в мае 1935-го, в семье, где книга была предметом первой необходимости. Война, разруха, холод — все это было, но в доме, где рос мальчик, пели романсы и читали вслух «Евгения Онегина». Эта интонация — доверительная, без пафоса, с внутренней музыкой — осталась с ним навсегда. Он не рассказывал о своем детстве, но как-то обмолвился: «Я научился читать, когда понял, что буквы могут звучать».

Путь длиною в Московский университет

Сорок с лишним лет он отдал родному университету. Начинал в эпоху хрущевской оттепели, когда филологи спорили о структурализме до хрипоты, а заканчивал в девяностых, когда студенты уже не знали, кто такой Тынянов. Но Фатющенко не менялся. Он читал курс истории русской литературы XIX века так, словно лично сидел в гостиной у Гоголя и слышал, как скрипит перо Достоевского. Коллеги поговаривали, что его лекции — это не наука, а искусство. Он заставлял чувствовать. Его спецкурсы по древнерусской литературе и поэтике романтизма собирали полные залы не из-за моды — из-за магии.

Главное дело: философия русской культуры

Настоящей сенсацией стала его работа «Русская литература: миф и реальность». Он первым заговорил о том, что русская классика — это не набор текстов, а единый космос, где каждый автор — планета, вращающаяся вокруг оси нравственного выбора. Его защита докторской была похожа на поэтический вечер — члены ученого совета выходили с просветленными лицами. Он не писал диссертации ради званий, он создавал миры. «Фатющенко не объясняет, он посвящает», — говорили о нем аспиранты. В 1996 году ему присвоили звание заслуженного профессора МГУ, но он стеснялся этого титула, словно новый галстук.

Личность: аристократ духа

Он был высок, чуть сутул и всегда в пиджаке, который, казалось, помнил шестидесятые. В руке — портфель из коричневой кожи, в кармане — зачитанный томик Блока. Он не терпел суеты и громких слов. Если ему не нравилась работа студента, он молчал. Это молчание было страшнее любой двойки. Однажды на кафедре он сказал коллеге: «Критиковать можно любого, а ты попробуй услышать автора». В этом и была его суть — не судить, а вслушиваться. Он дружил со многими поэтами-шестидесятниками, но сам никогда не писал стихов. Он считал, что его призвание — быть проводником.

Наследие: тишина, которая звучит

Девятого июня 2006 года его не стало. Университетский зал был полон — пришли те, кто уже сам стал профессорами, писателями, редакторами. Они не плакали, они слушали. Слушали тишину, которую он оставил после себя. Его книги — «Границы жанра», «Поэзия и правда» — до сих пор лежат на столах тех, кто хочет понять, чем жила русская душа. Он не оставил после себя громких скандалов или политических манифестов. Он оставил другое — умение слышать культуру. И теперь, открывая томик Пушкина, я иногда слышу его голос: негромкий, чуть хрипловатый, но такой убедительный, что мурашки бегут по спине.

Он научил нас, что филология — это не анализ, а любовь.
Спасибо за каждую лекцию, которая была больше, чем жизнь.