Эпштейн Изабелла Германовна

1925 - 1986

Изабелла Германовна Эпштейн
1925 — 1986

Та, что зажигала свет
Бывают люди-фонари. Они не стоят на сцене, но без их света сцена остаётся тёмной. В вестибюле Дома кино на Васильевской её узнавали по походке — стремительной, чуть наклонённой вперёд, будто она всё время несла что-то невидимое, но очень важное. Изабелла Германовна никогда не повышала голоса, но в тишине её голос звучал так, что замолкали даже самые громкие режиссёры. Это был голос человека, который знает цену каждому слову — потому что каждое слово он перекладывал с одного языка на другой, сохраняя не просто смысл, а душу.

Девочка из Ленинграда
Она родилась в год, когда немое кино доживало последние дни, а Чарли Чаплин ещё не снял «Золотую лихорадку». В коммуналке на Петроградской стороне, где пахло керосинками и сыростью, маленькая Белла впервые услышала, как по-разному звучит одно и то же слово на русском и на немецком. Отец приносил книги, мать читала вслух по вечерам — и девочка вдруг поняла: между языками есть мосты, которые можно построить только сердцем. Война застала её шестнадцатилетней. Блокадная зима, голод, смерть — всё это она впитала в себя, но не сломалась. Выжила. И потом, в послевоенном Ленинграде, пошла учиться переводу — не потому что хотела денег, а потому что уже тогда знала: слово может спасать.

От буквы к кадру
В Москву она приехала в начале пятидесятых, когда на экраны выходили «Летят журавли» и «Судьба человека». В Главном управлении кинематографии долго смотрели на её диплом с сомнением — переводчик? Но потом заметили: то, что она делает с текстом, напоминает работу ювелира. Эпштейн стала редактором-переводчиком. Она не просто переводила — она переозвучивала, перекраивала, пересобирала, чтобы советский зритель услышал интонацию подлинника, а не искажённое эхо. Её стол всегда был завален плёнками, монтажными листами и бумажными словарями, которые она испещряла пометками зелёными чернилами.

Хранительница фестиваля
Самое громкое её дело случилось, когда Московский международный кинофестиваль только набирал обороты. Эпштейн стала главным редактором постоянного секретариата. Это звучит скучно — «редактор». Но на деле она была тем человеком, который решал: какой фильм попадёт в конкурс, какой уйдет на периферию, а какой — в архив. К ней приезжали итальянцы с Феллини, поляки с Вайдой, японцы с Куросавой — и все знали: если хочешь, чтобы твой фильм поняли, иди к Изабелле Германовне. Она читала сценарии в оригинале, смотрела черновики монтажа, требовала от режиссёров точности формулировок и ненавидела фальшь. В Союз кинематографистов её приняли без колебаний — за глаза называли «совестью фестиваля».

Человек, который не умел молчать
Она была женщиной невысокого роста, с тёмными волосами, которые всегда собирала в тугой пучок, и с глазами, в которых одновременно жили строгость и нежность. Коллеги вспоминали: если Эпштейн бралась за чей-то перевод, она звонила домой автору сценария, чтобы уточнить, что тот имел в виду в третьей фразе второго абзаца. Она не выносила халтуры. Однажды, когда на фестиваль привезли фильм с откровенно слабым дубляжом, она настояла на том, чтобы перемонтировать звук за ночь — и сделала это сама, сидя в монтажной до рассвета. У неё не было звёздной болезни, но было чувство абсолютной ответственности за каждое слово, которое произносят с экрана.

Когда ушла Изабелла Германовна, на её столе остались стопки непрочитанных сценариев, несколько недоотправленных писем и старый блокнот с выписками из Блока. Её похоронили на Ваганьковском, но до сих пор в архивах ММКФ хранятся папки с её правками — каждая страница как учебник честности.

Она не снимала кино, но сделала так, чтобы кино говорило правду. И это, пожалуй, главное, что может сделать человек.