Дунаевский Моисей Александрович

15 апреля 1919 - 16 февраля 1992

Моисей Александрович Дунаевский

1919 — 1992

Человек, который не хотел воевать, но не умел прятаться

Он не был героем с первой страницы газет. Моисей Дунаевский носил войну как тяжелую ношу, которую нельзя бросить, но и привыкнуть к ней невозможно. В его биографии нет парадных маршей и громких подвигов — есть бессонные ночи, холод окопов и тихая, почти животная, радость от того, что остался жив. Он выжил, но не вышел из войны победителем — он вышел из нее человеком, навсегда раненым ее памятью.

Детство, которое оборвалось до срока

Моисей родился в 1919 году в еврейской семье, где слово «завтра» всегда было под вопросом. Гражданская война, голод, разоренные города — это был его первый учитель. Он рано научился читать по газетам, которые приносил отец, и еще раньше — понимать, что мир несправедлив. У него были слабые легкие, и врачи запрещали ему физические нагрузки. Но судьба редко слушает врачей. В 1941 году он, хрупкий юноша с хроническим кашлем, оказался в военкомате. Он мог бы симулировать, мог бы попросить отсрочку — не попросил. Не потому что был храбрым. Просто стыдно было смотреть в глаза тем, кто уходил без него.

Путь, на котором сбиваются сапоги

Он не стал командиром — он был рядовым, потом сержантом. Воевал на Юго-Западном фронте, потом на Степном. Его часть отступала, попадала в окружения, теряла людей. Моисей видел, как его товарищи падают рядом, и каждый раз задавал себе вопрос: «Почему не я?» Он носил в кармане гимнастерки фотографию матери, которая выцвела от пота и дождей. Однажды, после бомбежки, он нашел в воронке немецкий молитвенник — не выбросил, а спрятал. Не из суеверия, а из странного чувства: Бог един, просто у всех он разный. Этот молитвенник он хранил до конца войны, а потом, в 1945-м, сжег в печи. Сжег вместе со страхом и злобой — хотел начать заново.

Главное дело: после войны — строить, а не разрушать

Когда грохот орудий стих, Моисей не пошел в партийные структуры, не стал искать теплого места. Он вернулся в Харьков — разрушенный, обгоревший, без окон и дверей. Сначала работал снабженцем, а потом стал проректором по административно-хозяйственной части Харьковского государственного института культуры. Это звучит скучно на бумаге, но на самом деле он делал невозможное: из руин поднимал здания, находил стройматериалы, отбивал топливо для отопления, чинил крыши, кормил студентов. Он не писал диссертаций, не читал лекций, но без него институт бы рассыпался. Его называли «хозяйственником», и он не обижался. Он знал: кто-то должен держать эту тяжёлую, неблагодарную ношу. И он держал — до пенсии, до последних сил.

Личность: человек в трещинах

Он был упрям, иногда резок, мог вспылить и накричать на подчиненного. Но потом мучительно извинялся — неловко, с красными ушами, по-мальчишески. Внутри него жила постоянная тревога: а достаточно ли я сделал? А не обманул ли чьи-то ожидания? Он не умел отдыхать, считал праздность грехом. В 1970-х, когда его пытались уговорить написать мемуары, он отмахивался: «Кому нужна моя кухонная война?» Но по ночам ему снились окопы. Он просыпался в холодном поту, садился на кухне и долго смотрел в темноту. Жена знала — не надо спрашивать, надо просто молча поставить чай.

Что осталось

Моисей Дунаевский умер в 1992 году — в стране, которой уже не было, на руинах империи, которую он защищал. Его имя не высечено на граните, в честь него не названы улицы. Но в Харьковском институте культуры до сих пор показывают здание, которое он отстроил своими руками, и говорят: «Это Дунаевский сделал». Его внуки помнят, как он учил их забивать гвозди и никогда не жаловаться. Как говорил: «Если у тебя есть руки и голова — ты богат. Остальное приложится». Он не был героем — он был человеком, который просто делал свое дело. Честно. Трудно. До конца.

Память о нем — не в бронзе, а в бетонных стенах, которые он возвел, и в душах, которые он согрел.

Спасибо, Моисей Александрович, за то, что не сломались. За то, что, проиграв войну со страхом, выиграли жизнь.