17 июня 1920 - 10 мая 1982
Ремзи Керимович Бурнаш
1920 — 1982
Тот, кто пришёл на рассветеЯ застал его в середине шестидесятых, в Симферополе, в Доме учителя. Он сидел у окна, невысокий, с тёмными, чуть навыкате глазами, и перебирал стопку ученических тетрадей. Ремзи Бурнаш тогда уже не писал стихов — он учил детей понимать чужую речь. Но в том, как он проводил пальцем по строчке, было что-то от прежнего, военного, человека: будто он всё ещё разбирал не детские диктанты, а шифровки, от которых зависела чья-то жизнь.
Детство, пропахшее полыньюОн родился в деревне Ташлы-Кипчак, там, где степь подходит к самому морю. Дом был сложен из ракушечника, и когда дул южный ветер, в щелях свистело. Отец, Керим, — человек молчаливый, с руками, навсегда пропахшими табаком и землёй, — ушёл на Первую мировую. Вернулся без ноги, но с медалью. Мать, Хатидже, пела старые песни, и Ремзи запоминал их не столько словами, сколько горлом — тем особым крымским горловым надрывом, который позже станет его поэтической нотой.
В местной школе он впервые услышал, как учитель читает Пушкина. Стоял на перемене у окна и повторял про себя «У Лукоморья дуб зелёный» — но видел не дуб, а старый тутовник у своего дома. Уже тогда он начал перекладывать русские стихи на крымскотатарский лад: не переводить, а пересаживать, как саженец, в другую почву.
Дорога через войнуВ сорок первом он ушёл на фронт не поэтом — солдатом. Я видел его фронтовые фотографии: гимнастёрка, тёмные круги под глазами, но взгляд — цепкий, не сломленный. Он служил связистом. Под Керчью, когда их роту зажали, он полз с катушкой через простреливаемое поле, ставил связь, и в тот момент в голове у него рождались строки — не о подвиге, а о том, как пахнет мокрая земля и как тихо, когда не стреляют.
После войны — ссылка, как и для всех крымских татар. Он оказался в Средней Азии. Но не сдался. Работал в школе, вёл уроки русского языка и литературы. Учил детей писать без ошибок, а сам по ночам писал стихи — на родном языке, но так, чтобы их могла понять вся страна. Он переводил Маяковского, Шевченко, Твардовского. Его собственные строки были сухими, горькими, как степная трава, — о разлуке, о возвращении, которого он ждал двадцать лет.
Главное дело: учитель и поэтВ конце пятидесятых, когда крымским татарам разрешили вернуться, он вернулся в Симферополь. Устроился в школу № 12. Я помню, как он выходил из класса после звонка — с мелом на пиджаке, с усталой, но довольной улыбкой. Он умел объяснять так, что самый сложный синтаксис становился простым, как дорога от школы до дома.
Его сборник «Эр кунь» вышел тиражом в пять тысяч экземпляров. Книга продавалась в киоске у вокзала, и я купил её за семьдесят копеек. Стихи были о любви, о море, о том, как старый дуб корнями держится за землю. Но между строк читалось другое — тоска по родине, которая длилась почти всю жизнь.
Он стал членом Союза писателей СССР. Но никогда не кичился этим. На собраниях сидел молча, в углу, и только изредка поправлял очки. Говорил мало, но если начинал читать стихи — голос его менялся, становился глубоким, чуть хриплым, как у муэдзина, поющего с минарета.
Человек, который не кричалЗнавшие его близко рассказывали: он ни разу не повысил голоса. Даже когда в школе хулиганы срывали уроки — он просто ждал, смотрел на них спокойно, и через минуту шум стихал. В нём была та внутренняя сила, которая не нуждается в громких словах.
Он любил сидеть во дворе, под старой шелковицей, с книгой в руках. Часто это был томик Лермонтова на русском — он читал вслух, медленно, смакуя каждое слово, будто пил родниковую воду.
Наследие, которое не стёрлосьОн ушёл в мае 1982 года. На его похороны пришёл весь педагогический Симферополь. Учителя, бывшие ученики, несколько пожилых татар, которые знали его ещё по ссылке. На памятнике выбили строки из его же стихотворения: «Топракъ — ана, кок — бабам» — «Земля — мать, небо — отец».
Сегодня его книги можно найти в библиотеках Крыма и в частных собраниях. Но главное его наследие — не сборники, а те ученики, для которых он открыл русский язык не как чужой, а как второй родной. И те строки, в которых он, не крича, рассказал о боли целого народа.
Он ушёл тихо, как уходит степной ветер — незаметно, но оставляя на лице след сухой, горьковатой свежести.
Спасибо за то, что в его стихах мы слышим не горечь, а тихую, упрямую любовь к жизни.