6 сентября 1892 - 28 июня 1950
Михаил Фомич Букштынович
1892 — 1950
**Из гулкой тишины лесов**Он не был человеком громких речей или парадного блеска. Если бы вы встретили его в коридорах Генштаба в конце тридцатых, то, пожалуй, прошли бы мимо, приняв за одного из многих солидных, сосредоточенных штабистов. Но в его спокойных, внимательных глазах читалась не кабинетная усталость, а какая-то особая, лесная выдержка. Он словно принёс с собой в Москву запах хвои и мха, ту самую основательность, что рождается не в кабинетах, а на земле, среди вековых деревьев и тихих рек.
**Истоки под сенью сосен**Родился он в краю, где небо низко, а воздух пропитан смолой, в Виленской губернии. Детство, отрочество — всё это было там, среди лесов, которые учат не суетиться, видеть далеко и думать глубоко. Эта школа природы, тихая и требовательная, навсегда отпечаталась в его характере. Потом была реальная школа в Вильно, а затем — Московский университет. Казалось бы, путь ясен: наука, кафедра. Но грянула война, Первая мировая, и студент-естественник сменил учебники на солдатскую шинель. Он ушёл на фронт прапорщиком, и война, жестокая и окопная, стала его вторым, уже кровавым университетом.
**Солдат двух эпох**Революцию он принял не по велению моды, а по глубинному чувству справедливости, которое в нём было так же органично, как та самая лесная основательность. В Красную Армию вступил одним из первых, в восемнадцатом. И с тех пор его судьба была неразрывно связана с судьбой страны. Гражданская, лихолетье — он прошёл через всё, командуя взводом, ротой, батальоном. Я помню, как в двадцать девятом он, уже опытный командир, окончил курсы «Выстрел». Учился так же вдумчиво и старательно, как когда-то в университете. А потом была Академия имени Фрунзе — признание его штабного таланта. К концу тридцатых он был уже фигурой заметной, одним из тех, на ком держалась рутинная, но жизненно важная работа военного механизма.
**Испытание огнём**Великую Отечественную он встретил на Южном фронте, начальником оперативного отдела. Помню те страшные, отступательные сорок первый и сорок второй годы. Хаос, неразбериха, отчаяние. И среди этого ада — его спокойный, ровный голос в штабе, чёткие, выверенные распоряжения. Он не метался, не кричал. Он работал. Потом было командование 48-й армией на Центральном фронте — тяжелейшие бои лета сорок третьего. Он водил её в сражения, беря города, теряя людей, выполняя приказ. Раны? Да, он был ранен, контужен. Но всегда возвращался в строй. Его ценили за надёжность, за то, что на него можно положиться в самой сложной обстановке. Звание генерал-лейтенанта, присвоенное ему в победном сорок пятом, было абсолютно заслуженным и закономерным.
**Тихий стержень**Он никогда не стремился в первые ряды на трибунах, не гнался за славой. Его сила была в ином — в невероятной профессиональной добросовестности. Он был тем самым «серым кардиналом» штабной работы, чей труд невидим, но без которого невозможна ни одна победа. В жизни — скромен до аскетизма. Говорил мало, весомо. В его кабинете всегда царил идеальный порядок, каждая бумажка лежала на своём месте. Это был порядок человека, который внутренне организован и дисциплинирован.
**После последнего парада**Война закончилась, но служба — нет. Он продолжал работать, отдавая долг стране, которая была ему не абстракцией, а единственной и кровной родиной. Но здоровье, подорванное фронтовыми ранами и контузиями, неумолимо сдавало. Он ушёл тихо, как и жил, летом 1950-го, не дожив и до шестидесяти. О нём не писали громких статей в газетах, его имя не стало нарицательным. Но в памяти тех, кто служил с ним, кто видел, как он в самое отчаянное время чётко и ясно ставит задачи на карте, он остался образцом солдата и человека. Образцом тихой, непоказной верности долгу.
Память о нём — как тень от большого дерева: её не всегда заметишь с первого взгляда, но без неё пейзаж был бы неполным.
Спасибо за эту верность, за каждый выверенный расчёт, за тихую стойкость в кромешном аду войны.
